Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Я бы с радостью все это у тебя забрала, – без лишнего пафоса сказала Мэрилин.
Странная фраза, мрачно-поэтичная. Чуть изменить модуляцию – проклятие получится вместо провозглашения жертвенной материнской любви.
– А почему Вайолет не пришла? – спросила Венди.
Мэрилин поправила на ней одеяло:
– У Вайолет через несколько месяцев экзамен. На нее нашел учебный бзик; ну ты знаешь, какова она тогда. Я пыталась дозвониться, но пока не преуспела.
Экзамен, да еще через несколько месяцев! Учебный бзик! Хорошенькая отмазка! Будто речь идет о пустяке, о пропуске воскресного обеда на Фэйр-Окс, к примеру. Венди ждала Вайолет, ее одну хотела видеть рядом. Пусть бы Вайолет была с ней в такси – вместо Майлза. Пусть бы заступилась за нее перед гинекологиней, прошипела бы этой стерве: «А нельзя ли поуважительнее с пациенткой?» – потому что ведь Вайолет без пяти минут юрист и сечет в таких вещах. Пусть бы она баюкала Айви.
Венди рассчитывала на сестру с самого начала, но к десяти вечера, когда Вайолет наконец-то нарисовалась в дверях – запыхавшаяся, раскрасневшаяся, со страдальческой миной, – Венди перегорела. Ни говорить с сестрой о чем бы то ни было, ни даже смотреть на нее не могла. Думала: ишь, соизволила явиться. Ворвалась – будет сейчас нездешним светом, черствой своей жизнерадостностью озарять это прибежище тоски, эту палату, самое оснащение которой, самый факт, что она – персональная, намекает на садистские наклонности судьбы.
– Привет, – протянула Вайолет с готовым слезливым сочувствием. – Венди, мне очень, очень жаль! – Вайолет подвинула стул, села, исполненным нежности жестом заправила Венди за ухо прядь волос. – Извини, что я так поздно. Я раньше не могла.
– Пустяки, – бросила Венди. – Вообще необязательно было напрягаться.
Такую она выбрала стратегию, ухватилась за нее с отчаянностью: отрицать кошмар произошедшего. Потому что другого ничего не остается.
– Что ты, Венди! Разве я бы тебя не навестила?
Вайолет принялась гладить ей запястье. Венди внутренне содрогалась от отвращения. Расселась тут – хоть бы плащ сняла! Ерзает – уж конечно, за больничными стенами ее ждет кое-что поинтереснее хлопот с сестрой.
– Я сейчас Майлза видела в коридоре.
Вот зачем она это сказала? Глупо же.
– Майлз вышел покурить, – пояснила Венди. – Сейчас вернется. – Она легла на другой бок, лицом к окну, чтобы не смотреть на Вайолет, и добавила: – За сигарету я готова капеллана грохнуть, честное слово.
Вайолет покосилась на дверь:
– Погоди, сейчас организуем. Идти сможешь? Если что – на меня обопрись. Плащ мой накинь.
Руки Вайолет были сложены на груди, и Венди вдруг увидела: на левом безымянном пальце поблескивает колечко. Вайолет перехватила ее взгляд и сунула руки в карманы. Значит, пока Венди страдала, по миллиметру продвигаясь к завершению едва ли не худшего дня в своей жизни, Вайолет обручилась!
– Не получится выйти. Мне нельзя.
Выходить из палаты Венди никто не запрещал. Дело было в другом. Больничная койка – единственное место в предметном мире, которое Венди хоть и недолго, но делила со своей деточкой. Встать, покинуть это гнездо так скоро после… нет, ни за что! Второй момент: Венди не представляла, куда, в какое больничное крыло унесли Айви; куда уносят таких, как ее дочь.
– Господи, Вайолет, думаешь, это так вот просто? Тут же больница!
– Ой, прости. До чего же я невнимательная! Я просто пыталась… И правда, дурацкое предложение.
Ничего подобного. Предложение было замечательное, и притом от души. Венди даже подумала, не пойти ли на попятную, не сказать ли «Окей, давай плащ» (который, скорее всего, оказался бы ей мал), не шмыгнуть ли в коридор, а оттуда – на пожарную лестницу и не выкурить ли сигаретку с милой своей, заботливой, идеальной сестрой. Венди досада взяла – сестра так легко повелась, даже азарт пропал. Уму непостижимо: Вайолет, упрямая и на редкость волевая, при Венди делается податливой, как воск. Гм, почему тогда Венди злится? Она же близка к цели! Ибо от начала времен главная цель каждой женщины, у которой есть сестра, – эту самую сестру подчинить своей воле.
Ну да, Венди известно, как надо себя вести. Но фишка-то в том, что всего важнее триумф над сестрой. Главная составляющая сестринских взаимоотношений – победа. Дела Венди на данный момент из рук вон плохи – почему бы не воспользоваться единственным козырем, тем более что это труда не составляет?
– Иди домой, Вайолет. Незачем тебе здесь торчать.
Вайолет сникла.
– Ты серьезно? – Она прикусила щеку. – Венди, я примчалась, как только смогла. Мы с Мэттом вместе… – Вайолет осеклась. – В общем, я домой вернулась, автоответчик прослушала – и скорей к тебе. Если бы я раньше узнала, Венди. Мне очень жаль, что я не узнала раньше.
– Да нормально все. Иди уже.
«Проваливай, да поскорей. А то я сейчас разревусь».
Вайолет побледнела:
– Как скажешь. Но я и остаться могу, если тебе так лучше. Если ты не против.
– Это лишнее. Со мной – Майлз.
– Ну если так… – Вид у Вайолет будто ей влепили пощечину. – А я-то хотела с тобой побыть, Венди.
Нет уж, пострадавшей стороной Вайолет не станет – Венди этого не допустит.
– Спасибо, что заглянула. Но, знаешь, я только что исторгла мертвого ребенка, и мне как-то не до общения.
Глаза Вайолет были полны слез, но все же она склонилась над Венди, обняла ее. Венди будто окаменела, на объятие не ответила.
– Ты звони, Венди, обязательно звони. Я ждать буду, из дома – ни ногой, слышишь? Может, нужно что-нибудь?
– Ничего мне не нужно в этом гребаном мире – вообще ни единая хрень.
Вайолет стала завязывать пояс плаща. Справилась, шагнула к двери:
– Я тебя люблю, Венди.
«Убирайся! Катись отсюда».
На пороге Вайолет снова обернулась и выдала:
– Ничего хуже и быть не могло. Я тебе очень сочувствую.
Венди дождалась, пока закроется дверь; разрыдалась не прежде, чем услышала легкий щелчок.
В больницу еле тащились – центр Чикаго задыхался в пробках. При каждой вынужденной остановке Дэвид стискивал руку Мэрилин, она же, глядя не на него, а в окно, то втягивала щеки, а то принималась бессознательно тереть мужнину ладонь.
Как Мэрилин радовалась все эти месяцы! Дэвид, конечно, и сам радовался, но Мэрилин дождаться не могла рождения внучки. Иных женщин от одного слова «бабушка» коробит – но только не его жену. В свои пятьдесят Мэрилин заранее млела от перспективы снова менять подгузники. собенно же ее вдохновляло то обстоятельство, что носительницу подгузников по вечерам будут забирать усталые родители. Мысль о младенце приводила ее в восторг. Младенцы не хлопают дверьми, не сторонятся старших
