Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Грейс описала, как умела, и услышала вопрос:
– Так как оно было?
– Что – оно?
– Да секс же. Видишь ли, не верится, что ты уже взрослая. А поверить надо. И принять как данность. Короче, рассказывай. Это важно. Ну, какие у тебя впечатления?
– Чувство неловкости преобладает. Еще? Не знаю. Больно было.
– Да, на боль многие жалуются.
– Многие? А ты разве боли не чувствовала?
– Господи, нет. Мне было по приколу.
– Серьезно?
Вот еще почему Грейс позвонила именно Венди. Знала: только самой старшей из ее сестер достанет такта скатиться будто на санках с горы вранья, сфокусироваться на последнем по времени анекдотическом случае – потому что все остальное покрывает мрак.
– Знаешь, а оно символично, что мы с тобой именно сейчас это обсуждаем. Я тут видела кое-кого. Аарона Баргаву не помнишь? Хотя где тебе помнить! Так вот, Аарон Баргава – это мой первый парень. В смысле, первый, с кем вышло по-серьезному. Какой он клевый был – закачаешься! Да он и сейчас клевый. Мы встретились на больничной парковке.
– Да ну!
– Прямо путешествие в прошлое, Гусенок. Притом полная случайность. Аарон в теннис играл, и он…
– Слушай, Венди, а ничего, что мы о таких вещах говорим, когда папа… Мне кажется, это эгоистично.
– Гусенок! Да папа нас поубивал бы, если бы скорбящими по себе застукал! Как думаешь, будь он сейчас с нами – что бы делал?
Грейс чуть не разрыдалась от такой перспективы, но взяла себя в руки:
– В Чикаго пять утра. Наверно, папа напялил бы эту свою кошмарную футболку – ну, которая у него с университетских времен – и на пробежку отправился бы.
– Нет, ты представь, что сейчас вечер, спать пора. И папа – рядом. Ну-ка, что бы он тебе сказал?
– Не знаю. Думаю, держаться посоветовал бы.
– Правильно. И шуточку отпустил бы какую-нибудь дурацкую, а потом обнял бы тебя. Помнишь, как папа обнимает? Неловко так, будто стесняется, а только лучше этого ничего на свете нет.
Грейс кивнула и шмыгнула носом, отлично, впрочем, сознавая, что сестра ее кивка по телефону не видит.
– Ну так что, хочешь знать, как моя невинность была – кстати, весьма церемонно – отнята одним офигеть каким классным теннисистом пятнадцати лет от роду?
– Хочу, – прошептала Грейс.
Она все расскажет Венди – устала от вранья во-первых, а во-вторых, уже так и так призналась Джоне, и запираться дальше смысла нет. Только пусть ей будет награда, причем авансом, – признание самой Венди. Грейс привалилась спиной к холодильнику, втянула кисти рук в длинные рукава папиного свитера, телефон прижала к уху плечом. С неподражаемой легкостью Венди перевела разговор на себя – Грейс знала, что так и будет, этого и хотела. Потому что иногда всего-то и нужно – слышать чей-нибудь голос. Чей угодно, лишь бы не свой собственный.
2005
Подчеркнуть, даже выпятить свое положение – первую беременность – стало для Венди основной задачей. Шопинг в помощь; отныне пусть каждая вещь кричит на весь свет о бесценном плоде чрева ее и о предстоящих ей крестных муках. Плюс что-то принципиально новое – любовь к собственному телу. Неужели это Венди в недалеком прошлом голодовками чуть не вогнала себя в гроб? Неужели это она сейчас упивается своей округлостью, восторженно изумляется репродуктивным возможностям своего организма? Каждый вечер она включала малышу записи Брамса и Дэвида Боуи. Она изобретала безопасные позы для секса и примкнула к сообществу «Пешком в материнство», чтобы по четвергам, вразвалку преодолев смехотворно короткий отрезок Пятьдесят седьмой улицы, зависнуть в кафешке и под декофеинизированный макиато на цельном молоке обсуждать методики быстрого засыпания.
Вайолет от Венди отдалилась – факт объяснимый. Попереживала после родов, а потом хоп – и скорбь как рукой сняло, и Вайолет, одержимая первокурсница, снова вся в учебе. Не слишком полезны для здоровья такие крайности, по мнению Венди. Чуть позже нарисовался бойфренд – некто Мэтт, затворник и зубрила, под стать самой Вайолет. Короче, сестра стала в точности такой, как до беременности: целеустремленной, энергичной, упрямой, без намека на нежную ранимость, которую демонстрировала у них с Майлзом в доме. Словно и не было того года. Впрочем, сама Венди в ликовании, в предвкушении скорого счастья почти не скучала по сестре.
А потом случилось. На сроке ровно тридцать недель (ребенок размером с тыкву-баттернат) Венди проснулась не от активных брыканий дочери (на тот момент они знали, что это девочка, Айви Эйзенберг). О нет, Венди разбудила непривычная, полная стагнация в животе. Она всполошилась, ощупала живот, растолкала Майлза, позвонила врачу, на грани истерики повторяла: «Не знаю, откуда я это знаю, а только что-то не так». Майлз вызвал такси, повез Венди в клинику «Прентайс», где ей было сказано, что сердцебиение плода не прослушивается. Дальнейшее осталось подернутым мутной дымкой – Венди силилась все забыть. Но эти потуги, конечно, не дают гарантий, память удерживает эпизоды один другого гаже будто нарочно – чтобы Венди в самые темные времена извлекала их из анналов. Ибо как еще почтить память деточки? Только упившись собственной болью.
Было решено спровоцировать схватки. Венди подключили к целому набору мониторов, отображающих что угодно, кроме сердцебиения плода. Тогда-то шок потеснился и до Венди стало доходить: у Айви нет пульса, следовательно, сердечко ее не работает, потому что девочка умерла – да, прямо во чреве, внутри самой Венди. Осознание было подобно агонии. Венди вывернуло какой-то желчью прямо на одеяло, и тут же ей что-то вкололи, и начались схватки – пошли на штурм разом, без предупреждения, бешеными волнами. И Венди стало не до скорби и не до слез – все ее силы, моральные и физические, уходили на выталкивание, на исторжение.
Майлз повторял: «Давай я позвоню Дэвиду и Мэрилин». Венди сказала: «Сначала позвони Вайолет». Смутно сквозь боль она слышала обрывки голосового сообщения Майлза на телефон сестры: «Было бы очень хорошо, если бы ты приехала», «Не уверен, что…», «Палата № 249, там над дверью знак…»
Волна агонии откатилась, дала возможность откинуться на подушку.
– Что еще за знак на двери? – спросила Венди.
Майлз присел рядом, взглянул ей прямо в глаза, взял за руку:
– Это чтобы… чтобы посетителям сразу, еще в коридоре, было ясно: в этой
