Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Только представь, Дэвид: мы будем просто играть с маленьким! – сказала Мэрилин вскоре после того, как Венди объявила о своей беременности.
Дело было вечером, они уже легли. В голове Дэвида крутилась одна мысль: «Вот я и состарился». Еще бы: старшенькая сама готовится стать матерью. Мэрилин положила руку ему на грудь, промурлыкала:
– У тебя удивительно получалось пеленать и баюкать, милый.
Напряжение исчезло, и они вместе посмеялись, вспоминая, что Венди с первых дней жизни могла засыпать исключительно на руках у отца. Нарочно себя заводила – этакая кроха! – возилась, хныкала, пускала пузыри. Мэрилин качала ее до онемения рук, но Венди, вроде задремав, резко вскрикивала – канитель продолжалась до возвращения Дэвида. Он принимал Венди у Мэрилин, и она, уткнувшись ему в грудь, мигом отключалась. Мэрилин плакала, и не раз, – от усталости, раздражения, обиды. Кому приятно быть отвергнутым родителем, особенно если неприязнь разборчивого младенца ничем не обоснована? Однако в тот вечер, в постели, сцены из прошлого, казалось, ничуть не огорчали Мэрилин. Наоборот – она словно бы сквозь годы пронесла образ мужа с новорожденной дочерью, словно бы лелеяла в памяти мистическую его способность убаюкать дитя, просто взяв его на руки. Дэвид обнял жену, прижался губами к ее волосам.
– Только представь: нас с тобой снова ждут все радости возни с малышом! – Мэрилин продолжала мурлыкать ему куда-то в шею. – Все повторится, кроме одного – бессонных ночей.
Для Мэрилин дети были всем. Тянули из нее энергию, маленькие вампирчики, и энергией делились. Неудивительно, что Мэрилин была в таком восторге и в таком трепете от предстоящего материнства старшей дочери.
Поездок на машине в центр Чикаго Дэвид терпеть не мог, свой пригород покидал только в крайних случаях. Его в равной степени бесили и магистраль Кеннеди, где ни на секунду не расслабишься, и вялое движение в районе Голд-Кост – этой трясине роскоши. Остановившись на светофоре, он повернулся к жене, вгляделся ей в лицо. Мэрилин причесывалась сегодня наскоро, заколола волосы кое-как – несколько белокурых, уже седеющих прядей успели выбиться.
– Помнишь день, когда родилась Венди? – спросил Дэвид. – Помнишь, какая была пробища, когда я тебя в больницу вез?
В тот день на Чикаго обрушился шторм, дождь быстро трансформировался в мокрый снег, спровоцировал гололедицу, результатом которой стала серьезная авария. Пробка растянулась на несколько кварталов, и Дэвид всерьез боялся, во-первых, что дочь родится прямо в их подержанном белом «Корвейре», а во-вторых, что жена прямо там же его и убьет.
Они ехали на восток по Сьюпериор-стрит. Мэрилин взяла руку Дэвида, прижала к щеке, а потом устроила у себя на коленях, поглаживая обоими большими пальцами, словно имела дело с ценной антропологической находкой. Вот нормально это или нет – вспоминать о радости, с которой связано появление первенца, когда едешь к мертворожденной внучке?
– Хороший был день, – произнесла Мэрилин.
В больнице Дэвид оставил Мэрилин возле лифта. Сказал, что хочет кое с кем поговорить. Мэрилин вцепилась ему в рукав:
– А конкретнее? Откуда у тебя здесь знакомые?
От подозрительных интонаций Дэвид покраснел. Мэрилин все не отпускала его.
– В чем дело? Куда ты собрался?
– К врачу Венди есть вопросы.
– Нет, Дэвид, не ходи.
– Я на пару минут. Просто хочу выяснить, что и почему случилось.
(Потому что Майлз выпалил в телефон что-то yвразумительное.)
– Вот у Венди и спросим. Конечно, когда она достаточно оправится. Сам подумай – как быть с врачебной тайной?
– Речь идет о нашей дочери!
Мэрилин смутилась.
– Иди. Я догоню. – Дэвид клюнул ее в щеку и вызвал лифт. – Скажи Венди, что я ее люблю. Что на парковке задержался.
Приехал лифт. Мэрилин вошла в кабину. Успела помахать Дэвиду, прежде чем закрылись двери.
А Дэвид отловил доктора в коридоре, добился приватной беседы в больничном кафетерии и допросил с пристрастием обо всем. Брали у Венди кровь на анализ? Будет ли вскрытие? Как вообще случилось, что молодая здоровая женщина родила мертвого ребенка?
Доктор терпеливо слушала Дэвида, глядела с грустью.
– Вскрытие запретила ваша дочь, – мягко заговорила она. – И вы не хуже меня знаете: нет никаких гарантий, что вскрытие позволит сделать исчерпывающие выводы о причинах смерти. Кровяное давление у Венди было в норме. Отеков у… у вашей внучки не наблюдалось. Поверьте, я и рада бы сообщить что-нибудь более утешительное, да не могу. – Доктор качнула головой. – Примите мои соболезнования. Сама Венди в порядке. Она может снова попытаться.
Если и может, то не станет, подумал Дэвид. Повторные попытки – это не про его старшенькую. До сих пор все, что не ладилось у Венди сразу (шла ли речь о кручении обруча, делении в столбик или стандартизированных тестах для приема в колледж), вызывало злые слезы, театральные вздохи и сквернословие. Плюс занятие получало эпитет «идиотское» или «отстойное». Иными словами, Венди за старое никогда не бралась. Она бралась за новое и в случае быстрого успеха носилась с этим новым, вкладывала все силы – это помогало забыть о прежних провалах. Последним таким увлечением стал Майлз. Венди сбежала от неудач, вытравила из памяти неуклюжее свое отрочество, нелепую юность, бросилась в его объятия – и вот к чему это привело.
– Спасибо, что уделили мне время, – сказал Дэвид.
Доктор похлопала его по плечу:
– Мысленно я с вами и с вашей семьей, доктор Соренсон.
– Спасибо, – пробормотал Дэвид. Обмяк на стуле и принялся вертеть обручальное кольцо.
Все пошло не по плану. Мэрилин сейчас следовало возиться в саду, Венди – отдыхать дома, с любящим мужем. Вместо этого обе его девочки здесь, в пафосной больнице престижнейшего чикагского района, оплакивают существо, которое даже не успели узнать.
Легонькое, будто птичье, тельце у нее на груди; некрепкий сон с подергиванием конечностей. Неожиданно тугой ротик, сомкнутый вокруг материнского соска. Ладошки – словно два кусочка карамболы, два полупрозрачных среза; ритмичное, в такт сосательным усилиям, сжимание их в кулачки. Великая тайна – личность, ради формирования которой растет мозг в младенческой мягкой головке. Их с Дэвидом старшая дочь, дитя, посланное свыше им – не готовым к родительству, не преодолевшим собственную инфантильность, не изжившим мрак прошлого. Венди Эвелин Соренсон, которая появилась на свет четырнадцатого декабря в 00:26, с весом девять фунтов девять унций[169].
Эти сцены и факты замелькали, едва Мэрилин переступила порог больничной палаты. Села у кровати, взяла Венди за руку, стала молиться вместе с ней. Венди не противилась – возможно, из-за действия лекарств. И даже
