Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Словно прочитав мысли Вайолет, Венди снова заговорила:
– И не вздумай с этой идеей баловаться, не то с ума спятишь.
Послышались шаги, и в гостиную из кабинета спустился Майлз.
– Кажется, я помешал, девочки.
– Мы просто разглагольствуем, – отозвалась Венди.
Вайолет, которую уже почти трясло от страха, глотнула воды. Странные у сестры отношения с мужем, никак к ним не привыкнуть.
– Вечерок выдался! – продолжал Майлз. – Тридцать восемь контрольных проверить, да еще в четверг, – это не шутка. Налью себе вина, пожалуй.
– И мне заодно, – сказала Венди. – И Вайолет тоже. Для нее – красного, с минимальным градусом. – Она обернулась к Вайолет. – Вино мышцы расслабляет. Тогда рожать легче.
До сих пор Вайолет гнала мысли о самом процессе, о неизбежной боли. Живот ее был огромен, но никаких признаков, что роды приближаются, она не ощущала.
– Как же это приятно, когда есть кому проконтролировать потребляемые мною напитки!
Страх между тем не отпускал. Каково это – выйти из больницы с младенцем на руках?
– Потом спасибо скажешь, – произнесла Венди. Тон снова стал язвительным.
Вернулся Майлз с тремя бокалами. Сначала подошел к Вайолет. С ней он обращался почтительно, словно сам был в доме гостем, а она – хозяйкой. И вот сел подле нее на диван и поднял бокал – дескать, за вас обеих, девочки.
– О чем вы говорили?
– Обсуждали богоизбранность, а также опасность гипотетического мышления, – ответила Венди с напускной беспечностью.
– Ну а ты, Вайолет, ты как вообще? – заботливо спросил Майлз.
Вайолет замялась. Вот она уже полгода живет с сестрой и зятем, но зять – на заднем плане. С Вайолет всегда только Венди: возит ее к врачу, включает для ее удовольствия записи группы Pavement, пичкает хлебцами из воздушного риса и развлекает «Словоделом». Венди же взяла на себя организацию международных звонков родителям: тут все непросто, нужна предварительная оплата, нужны помехи на линии, нужен, по мнению Венди, «парижский» шумовой фон (вот умора – скрести мастихином[145] под записи Сержа Генсбура[146]). Короче, благодаря Венди все происходящее кажется игрой.
– Я-то? По мере сил отдаюсь на волю Провидения, – наконец выдавила Вайолет.
По какому праву сестра говорит с ней в таком тоне – позволяет себе авторитарность, даже отчитывает, словно Вайолет – малявка, словно шесть месяцев назад они обе представляли, во что впутываются? Подкатила очередная волна паники, но малыш, внезапно шевельнувшись, смягчил ее, напомнил Вайолет: ты не одна, у тебя есть я; пока что есть.
Майлз улыбнулся:
– Полагаю, только это тебе и остается. Кстати, забавный случай, вот буквально сегодня произошел. Трепались мы со студентами на перемене, и одна девушка вдруг призналась, что она родом из Сеула, ее в младенчестве удочерили американцы, и она благодарна судьбе, потому что иначе где бы она теперь была?
Напряженная пауза висела, пока Венди не измыслила ответ:
– То есть эта кореянка счастлива ходить на вечерние курсы, где некий эксцентричный миллионер втолковывает кучке полудурков, что такое инфляция?
Кроме самой Вайолет, Майлз единственный не морщился от шуточек Венди.
– Я хотел сказать, Вайолет, это очень смело с твоей стороны – отдать ребенка людям, которых…
Глаза вдруг наполнились слезами. Наверно, никогда в жизни Вайолет больше не примет решения, по нелепости равноценного вот этому. Почему она не утрясла все еще в Миддлтауне? Почему позвонила Венди, дождавшись, чтобы срок для обращения к врачу стал критическим? О чем она только думала, черт возьми? Сестру копировала бессознательно? Ибо именно в стиле Венди было бы дотянуть до последнего – и свалить свою проблему на членов семьи: мол, вот она я, безбашенная ваша.
– Ради всего святого, оставь свой врачебный такт, – бросила Венди.
Вайолет качнула головой:
– Все нормально.
Разумеется, агентство по усыновлению подыщет приличных супругов – способных заботиться о ребенке лучше самой Вайолет, а главное, желающих это делать.
– Можно мне… – спросил Майлз.
Вайолет подняла глаза. Майлз кивнул на ее живот.
– Ой.
Венди ее взглядом сверлила.
– Нет, если тебе неприятно, я не буду. – Майлз пошел на попятную.
– Почему же. – (Игнорировать Венди. Таращится – и пусть.) – Потрогай. Ничего особенного, правда, не нащупаешь…
Майлз придвинулся на дюйм, вытянул руку, словно предлагая Вайолет самой ее направить. Что Вайолет и сделала. Рука, смущенно принятая ею, была устроена поверх пупка.
– Вот здесь. Ага, правильно. Это пяточка, наверно.
– Вау.
Лицо Майлза осветилось изнутри, неловкость куда-то исчезла (пусть и не вся). Вайолет начала догадываться, что́ Венди находит в этом мужчине. Глаза; глаза у него добрые. А к ней уже давно никто, кроме врача, не прикасался. Майлз перевел взгляд на Венди, и они будто просигнализировали друг другу о чем-то.
Вайолет глотнула вина. Тепловатое, оно потрясло совершенно новым вкусом (еще бы – после стольких месяцев на травяном чае!). В ушах по-прежнему шумела кровь, и напрасно Вайолет вслушивалась в разговор Венди и Майлза. Обсуждали предстоящий благотворительный вечер – это до нее дошло, а подробности ускользали. Допив вино, она пошла спать в роскошную комнату для гостей. Долго вертелась на прохладной простыне, устраивалась – подстраивалась – под малыша. Завтра она все переиграет; да, вот именно. Потому что ребенок – уже неоспоримая реальность, данность. И Вайолет буквально чувствует: он полностью полагается на нее, верит, что будет благополучно произведен на свет. Родной! Она, Вайолет, сильнее, чем сама думала. Вот разрешится – и докажет всем и силу свою, и отвагу. Как там Венди сказала о выборе? «“Логичный” далеко не всегда означает “правильный”»? У Вайолет еще целых две недели, она успеет взвесить все за и против, она по пунктам распишет свои возможности… Вайолет заснула, воображая, как признаётся родителям, прикидывая: вот бы открыться раньше, как бы тогда повернулось?
Через час у нее отошли воды.
Глава двадцать четвертая
Мэрилин думала, уж ей-то о страхе известно все. Страх преследовал ее с ранних лет. Непрочная связь матери с реальностью, умение отца закрывать на это глаза; наконец, весь мир – огромный, не прощающий ошибок – вот что пугало Мэрилин в детстве. Взрослая Мэрилин подозревала (хотя вслух не призналась бы), что и Дэвида выбрала отчасти потому, что с ним ей было спокойно.
Страх вернулся уже в период первой беременности. Мэрилин трепетала абсолютно перед всеми случайностями, угрожающими неродившемуся ребенку. Когда вслед за Венди появились Вайолет, Лиза и Грейс, разум Мэрилин уже буквально
