Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Вот и я про то. Подумай хорошенько – вдруг есть альтернатива?
– Но ведь я… Мне никогда не было настолько… Нет, нет, это самый логичный выбор.
– «Логичный» далеко не всегда означает «правильный», – изрекла Венди, копируя свою полоумную, мудрую, всемогущую мать, ощущая и в себе соответствующие качества. С другой стороны, фраза полностью отражала мировоззрение самой Венди, кредо, если хотите: никто не обязан оправдывать ожидания посторонних. – Я говорю, тебе позволительно отклониться от курса, Вайолет. Универ не убежит, годик подождет тебя. Хочешь – переселяйся к нам. Я не в смысле – ты обязана сделать то-то и то-то. Я в смысле: может, проторенные дорожки – не для тебя.
– Знала бы ты, до чего мне страшно.
Через три дня Вайолет позвонила Венди прямо из чикагского аэропорта О’Хара – и это был третий подряд сюрприз.
– Сама не знаю, что делаю, – сказала Вайолет, устраиваясь на пассажирском сиденье Майлзовой «Ауди».
– Наверно, впервые за всю жизнь, – отреагировала Венди и в течение целой секунды, пока работник аэропорта, придурок в светоотражающем жилете, отчаянно ей семафорил – выруливайте, мол, – сверлила сестру взглядом. – Ишь как ты покруглела. А вообще тебе идет, Вайол.
– Твой муж точно не против?
Майлз проявил нездешнее понимание. Сам единственный ребенок в семье, он не уставал дивиться, сколь крепка и таинственна связь Венди с каждой из сестер.
– Даже не сомневайся, – заверила Венди.
Выехала с парковки, вырулила на магистраль Кеннеди. До самого дома во время движения и вынужденных стоянок на светофорах они с Вайолет обсуждали свои дальнейшие действия.
Соврать про Париж, осенило Венди еще раньше, и Вайолет за эту ложь ухватилась. Зря, что ли, в старших классах из второстепенных предметов выбрала французский; и не просто ведь так у нее сохранились навыки разговорной речи. Уже дома сестры вылезли на крышу, устроились – Венди в гамаке, Вайолет по-турецки в плетеном кресле. Болтали, пили лимонад, совершенно одуревшие от солнца и обстоятельств.
– Наверняка на Нэви-Пир[142] продают поддельную «Шанель», – выдала Венди. – Вот купим флакончик и маме пошлем.
– А для папы – беретик, – подхватила Вайолет, и обе они зашлись идиотским, истерическим смехом – тем, что уместен только наедине с родной сестрой.
Вот в такие моменты Венди вспоминала, до какой степени любит эту жеманницу и перфекционистку – несносную свою сестру. Потому что Вайолет единственная на свете делала первые шаги параллельно с Венди, в тех же условиях, что и Венди, если, конечно, не считать разницы в несколько месяцев. Хотя даже тогда Венди уже была с Вайолет, пусть и не явившейся пока в мир, но существовавшей ведь в материнской утробе. Теперь, глядя, как Вайолет запрокидывает голову, как содрогается от смеха ее горло, а ладонь сама собой ложится на плоский пока животик, Венди чувствовала гордость: вот какая у нее сестра – красавица просто. В то же время жест Вайолет красноречиво свидетельствовал: на самом деле ничего смешного, а наоборот, все ужасно, если вдуматься. Только разве это не ее идея – не вдумываться, цепляться за очевидное? Вайолет в кои-то веки осмелилась, Вайолет решила сделать нечто просто потому, что ей так хочется. И Венди оттолкнулась от крыши пальцами ног, и гамак стал вроде качелей. Но тут же погасло и их с Вайолет веселье.
– Как вообще мы все подадим папе с мамой? – пискнула Вайолет.
Плаксивые нотки в ее голосе покоробили Венди. Хотя вопрос был закономерный. Родители (до их дома отсюда всего-то миль пятнадцать на северо-запад) в своем великодушии, конечно, отпустят Вайолет за границу (даже и в Европу). Но они ведь будут рассчитывать на еженедельные международные звонки, на регулярные письма (написанные от руки самой Вайолет, изобилующие новостями, искрящие хорошим настроением). Наконец, в отсутствие своей любимицы родители станут претендовать на более частые визиты не столь легкой в общении дочери – то есть Венди. Ладно хоть сами в Париж не намылятся (тут никаких сомнений, у них же Лиза – школьница, и малышка Грейси, и вдобавок мама с головой ушла в управление магазином хозтоваров – едва ли выкроит время на отпуск).
– Боже, а ведь я и должна была бы поехать в Париж! – вздохнула Вайолет. – Для себя пожить, почудить, прежде чем…
– Почудить? Это типа в перерывах между зубрежкой и универом торговаться на Раш-стрит[143] с пресыщенными престарелыми хищниками в костюмах от Канали?
– Кто знает? – выдохнула Вайолет.
– Папу с мамой я беру на себя.
– Венди, я…
– Боже, да ведь тыщу раз уже повторила: ты – взрослая, ты имеешь право на решения, которые тебе представляются правильными! Я не ясновидящая, Вайолет; я не могу тебе гарантировать, что все будет хорошо.
– Я просто хотела поблагодарить тебя, Венди. За вот это вот все. Чем бы оно ни обернулось.
Венди не была избалована похвалами, вот почему ее «Пожалуйста» прозвучало с оттенком вопросительной интонации.
Поначалу выходило забавно, вроде игры в шпионов. У Майлза во Франции, в Бретани, обнаружился друг. Этому другу слали заранее написанные открытки якобы от путешествующей Вайолет, а он уже перекладывал их в новые конверты, с европейскими марками и штемпелями, и отправлял Мэрилин и Дэвиду. Вайолет поселили в комнате для гостей. По вечерам сестры гуляли по озерному берегу, выходили на рукотворный полуостров Промонтери-Пойнт, болтали обо всем и ни о чем. Венди распространялась о своей сексуальной жизни, Вайолет морщила нос в показном отвращении, но по ее осторожным вопросам было понятно: любопытство ее разгорелось. Обеих коробило, что приходится лгать родителям. Но ведь родители просто мечтают, чтобы их девочки дружили, и что сейчас между Венди и Вайолет, если не крепчайшая дружба? Вообще отношения между сестрами вернулись в привычное русло: периоды взаимного презрения перемежались всплесками нежности, пласты зависти периодически бывали сметаемы вихрем сочувствия – только теперь каждое состояние усугублялось огромностью и глубиной происходящего, причем ни Венди, ни Вайолет пока в полной мере не постигли ни огромности этой, ни глубины.
Наведываясь к родителям, Венди играла свою роль безупречно – потчевала Мэрилин байками о замке Сан-Мишель и ни разу не проболталась, ни тени сомнения не вызвала ни у мамы, ни у папы, что их обожаемый франкофильчик обретается всего лишь в пятнадцати милях от Фэйр-Окс, коротает время за просмотром «Западного крыла»[144] и дыхательной гимнастикой.
И ничего удивительного не было в том, что Вайолет превосходно справлялась с формированием новой жизни внутри себя (но не в ущерб себе). У нее всегда все ладилось, с чего бы беременности стать исключением? Венди, вернувшись домой, обыкновенно обнаруживала сестру в позе лотоса: одна рука поддерживает живот,
