Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Совсем не то с потерей Дэвида. Эта перспектива была куда вероятнее прочих – потому и пугала особенно. У Мэрилин запястья свело, когда Джона позвонил ей. Был вторник, четыре часа сорок шесть минут. Подобных ощущений она раньше не испытывала.
«Ну конечно, – мелькнуло в сознании, на диво ясном, даже умиротворенном. – Именно это и должно было случиться».
Каждый раз, когда за окном мелькал очередной дорожный щит с указанием километража, Джона думал: вот сейчас, сейчас меня остановят. Может, Венди не получила его эсэмэску. Или, наоборот, получила – и все равно стукнула копам насчет Дэвидовой машины. И насчет самого Дэвида (Боже, сделай так, чтобы он выжил!). Плана особого Джона не имел. Просто свалил в этаком порыве, потому что… потому что произошедшее – чем бы оно ни обернулось – было много хуже тупого инцидента с Лизиной машиной. В прошлом семестре Джона получил права, а Дэвид – помня про смятый Джоной столб с почтовым ящиком – сам учил его вождению на улицах Ок-Парка.
Один из санитаров употребил словечко «код»[147], а Джону не проведешь, не зря ведь он смотрит сериалы из больничной жизни: «код» – это все равно что «труп», сколько бы санитары ни пытались реанимировать Дэвида посредством электрических разрядов.
– Давай-ка, парень, сгоняй за отцовским бумажником, – сказал Джоне санитар. – И не дрейфь – все будет хорошо.
И Джона, даром что из личного опыта знал: когда тебе говорят про «хорошо» – добра не жди, – Джона поспешил в дом, а Лумис – за ним, но уже без дурацких догонялок, уже поняв, что виноват, тычась большущей башкой в Джонины лодыжки. Джона начал с кабинета. Обшарил стол. Санитар, значит, думает, что Дэвид ему отец. Бумажника не было, зато был конверт с надписью «ДЖОНА» – буквы угловатые, наверно, Дэвид и рецепты этак вот размашисто выписывал. Замешательство длилось секунду, не больше. Потом Джона сунул конверт в задний карман и пошел, сопровождаемый Лумисом, продолжать поиски на кухне.
Бумажник обнаружился на кухонном столе. Джона вышел из дому. Дэвида уже переместили на носилки, напялили на него кислородную маску. В локтевой ямке торчала игла, свитер был разрезан, виднелась бледная волосатая грудь. Джона замер, где стоял, – оказалось, мешает санитарам. Один шагнул к нему, по плечу похлопал:
– Мы его стабилизировали. В больницу отвезем. Поедешь с нами?
Джона протянул бумажник и отрицательно качнул головой. Взгляд его был прикован к Дэвиду.
– Я здесь останусь.
Почему отказался – поди знай.
Носилки подняли, погрузили в скорую. Мелькнули подошвы Дэвидовых ботинок – и двери закрылись, и скорая вырулила с подъездной аллеи. Включилась сирена, заработала мигалка – красно-синие огни, ложась на кирпичную стену, мелькая, сливались, давали на выходе лиловый цвет.
Облажался он, что и говорить. По-крупному и сразу по нескольким пунктам. Струсил, и перед кем? Перед собакой. Позволил страху вытеснить главное – что дедушка нуждается в помощи. И с санитарами не поехал, потому что вдруг бы Дэвид умер прямо в скорой? Вдруг санитар просто утешал Джону, а Дэвид на самом деле УЖЕ МЕРТВ? Все эти вероятности Джона прокрутил в уме, представил перспективу – он рядом с мертвым дедом и бежать некуда. Нормальные парни разве боятся покойников? То-то, что нет. Должно быть, лимит храбрости Джона исчерпал на Уоттовом утреннике. Перед мысленным взором встала Вайолет, как она хлопает дверью детской, шипит: «Ты за каким дьяволом язык распустил?! Что – обязательно было детство изгаживать моим сыновьям?»
Вот он и бросился к себе в спальню, сгреб пару свитеров, трусы, носки, затолкал в сумку. Взглядом напоролся на винные бутылки, украденные у Вайолет еще летом. Прихватил и их тоже – сколь ни сильна была его паника, а все-таки он успел сообразить, что вино – это вещдок, козырная карта в руках Вайолет. Он позвонил Мэрилин и написал эсэмэску Венди, наполнил Лумису миску сухим кормом, снял с крючка ключи от Дэвидовой машины, вывел джип из гаража, сориентировался на местности и вырулил на трассу 290, потому что Венди еще раньше ему говорила: поедешь на восток – упрешься в озеро Мичиган.
И вот Джона мчится на запад: с происшествия минуло несколько часов, темень – хоть глаз коли, виден только участок шоссе, освещаемый его же фарами. Остается надеяться, что на трассу не выскочит ни олень, ни йети, ни кто-нибудь другой. Радио включено на полную мощность, все окна открыты, и грохота басов заодно со свистом ветра почти достаточно, чтобы отвлечь мысли от дедушки. Наверно, он уже мертв. Возможно, выжил бы, придержи Джона лестницу, а Джона ее придержал бы, не устремись к нему этот проклятый пес, этот Куджо[148], чтоб его. Басам и ветру не по силам вовсе вытравить эту картину: Дэвид на земле, под деревом, глаза закрыты, плечо вывернуто под прямым углом, будто ерш для чистки труб; под головой, слева, натекла темная лужица. В Небраске Джона даже выходил из машины – его рвало. «Остановка сердца», – констатировал санитар. Что рука сломана, Джона и сам догадался. Откуда кровь течет – не знал.
Избавиться от смартфона было нельзя из-за интерактивной карты. Джона включил режим «Не беспокоить» – но проверить, звонил кто или нет, боялся. Лишь на минуту задержалось это приятное чувство: ему таки могут позвонить. Вот именно: могут. Во множественном числе. Его местонахождением интересуются сразу несколько человек – пусть лишь потому, что он, Джона, убил их отца и мужа. И дедушку. Он подумал об Уотте и Эли, этих везунчиках, отродясь ведь плохого не видели. Он по ним скучать будет, не то чтоб сильно, но все же. Они, пожалуй, через пару месяцев про Джону и не вспомнят. Что возьмешь с малышни?
Мысли, чтоб их, так и ползли вспять, память подсовывала картинки с озвучкой. Вот бензопила выпадает из рук Дэвида. Вот он – сам как неодушевленный
