Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
А Грейс – обыкновенная. Без изюминки. Но если и впрямь разница между ней и сестрами столь очевидна, почему тогда до сих пор никто об этой разнице не упомянул? Грейс и сама догадалась бы, разве нет? Нельзя же быть хоббитом среди сирен и не знать этого, не чувствовать? Мама считает ее прехорошенькой. Иногда смотрит, смотрит на Грейс – да и прослезится, скажет: «До чего же мой Гусенок очаровательный – просто сердце щемит». Но ведь мамам положено такое говорить. Особенно в тех случаях, когда дочка лицом и фигурой не вышла. Надо же откормить похвалами родную дурнушечку, прежде чем выпускать в темный мир, где до нее никому дела не будет.
– Итак, на носу две тыщи семнадцатый, – произнес Бен – великодушный, ничуть, кажется, не покоробленный признанием Грейс. – Чего ты, Соренсон, ждешь от нового года?
– Новых страниц в жизни. Чистых листьев. В смысле, листов.
– А конкретнее?
Грейс задумалась:
– Хочу определиться с собственным предназначением. – Наверно, это на нее хмель так повлиял, иначе откуда сентиментальщина? – Развязаться с ложью. Хочу просто… быть счастливой.
– А сейчас тебе разве плохо?
– Сейчас – нет. Но это только пока я здесь, с тобой. – Грейс покраснела. – Но в целом… в широком смысле, по большей части мне… я… я бы хотела, чтобы мои дела… Короче, ты понял. Чтобы кончилось уже это подвешенное состояние.
Грейс не представляла, что делать с собственным телом. И что говорить. Рука вдруг легла Бену на бедро – этак запросто, игриво, – и Бен поднял глаза, улыбнулся.
– Чтобы кончилось подвешенное состояние. Неплохо звучит.
Грейс подняла бокал. Ощущения – как в детстве, когда к доске вызывают: стоишь будто у пропасти, надо прыгать, а страшно – чем обернется?
– Долой топтание в стойле. Пусть меня уже кто-нибудь заездит!
– Ты серьезно? – Бен рассмеялся. – Если да – я не прочь.
И вот тут-то Грейс и заклинило. Куда ей дальше, что делать и что говорить, если на языке одно вертится: «Мне это нужно на физическом и психологическом уровне, но давай ты сам, ладно? Веди меня прояви такт и душевную щедрость, потому что взять инициативу на себя я не в силах»? Стоп. А почему она решила, что Бену хочется более серьезных отношений? Может, им руководит элементарная доброта. Или жалость. Может, Бен по натуре – альтруист со способностью читать мысли. И вообще – водили же сестры маленькую Грейс в кино на «Короля воздуха» и «Шпионку Хэрриет». Сами предпочли бы «Бойцовский клуб» и «Ледяной ветер»[134], но мама попросила, причем настоятельно…
– Только не надо мне льстить, – выпалила Грейс.
Бен сник лицом:
– А когда я льстил?
«Тяжело иметь таких хорошеньких сестер?»
Проклятый вопрос. Вон как сердце заколотилось.
– Я понимаю: лакомым кусочком меня не назовешь. – Грейс вымучила улыбку и потянулась к своему бокалу.
Ответа не последовало. Выждав достаточно, Грейс подняла глаза. Мрачный Бен глядел на пивную кружку.
– Ты чего? – спросила Грейс.
– Это ты чего? Чего говоришь о себе такие вещи?
Грейс заморгала. Определенно, она не из тех девушек, которые прибедняются нарочно – комплименты таким способом вымогают. Она глотнула пива. Как еще объяснить этому парню – этому загадочному красавцу с кружкой «Ляйненкюгеля»? Как донести до него: она, Грейс, надежд не питает, она в курсе, что ее вероятные потуги перевести их отношения в категорию романтических только все испортят, а потому и пытаться не станет. Осознание – половина победы. Бену нечего опасаться, пусть он и дальше спокойно общается с Грейс. Их платоническому союзу ничто не угрожает. Грейс правил не нарушит, с поцелуями не полезет. Как объяснить, что она смирилась с ситуацией? Что хочет и дальше дружить, болтать запросто о Билле Брайсоне[135] и «Твин Пикс»[136] и делать ставки относительно Джастина Бибера[137] – когда уже его постигнет нервный срыв?
– Просто не хочу, чтоб ты думал, будто я на тебя виды имею, – вымучила Грейс. – Потому что ты-то на меня видов не имеешь, но это нормально. Я похожа на Элеонору Рузвельт. С таким лицом мне самое то – в лесу поселиться в полном одиночестве. А что? Я бы оленей приручила, питалась бы дарами природы… И вообще, выдолбленный пень в качестве жилища – моя детская мечта.
Бен все молчал, только к кружке длинно приложился.
– А почему ты решила, будто я на тебя видов не имею?
Грейс прикусила изнутри щеку. Жаль, что шутка не сбила Бена с темы, столь мучительной для Грейс.
– Ну как почему? Господи, Бен! Да потому что ты нормальный. Адекватный!
– Похоже, ты меня раскусила, – заговорил Бен через минуту, сверкая глазами. Не добавил всегдашнее свое обращение – «Соренсон», что было на него совсем не похоже. Еще поразительнее – Бен сердился. На Грейс. В первый раз. – Прежде всего, – продолжал Бен с тем же металлом в голосе, – может, слово «нормальный» сейчас и перешло в разряд оскорбительных, но я его иначе воспринимаю, по старинке. И я тебе скажу: ты нормальная до определенного предела, как и всякий человек. Не знаю, когда и почему тебе взбрело, будто это не так. Странностей у тебя нет, сходства с Элеонорой Рузвельт ни малейшего. Но зачем ты меня только что к хлыщам приравняла? Я не из тех мужчин, которые западают на красоток, кому до ума, до сердца дела нет. Зачем говоришь о себе как о неудушевленном предмете? Что еще за лакомый кусочек? Наверно, мы все же мало друг друга знаем, если вот взяли и поцапались. – Бен на мгновение перехватил взгляд Грейс. – Жаль, черт возьми! Я уже месяц с духом собираюсь, хочу тебя пригласить в приличное место, чтобы у нас было настоящее свидание, а не тереться с тобой по забегаловкам, как принято у отморозков. Навоображал себе, что между нами нечто серьезное…
Грейс опешила. Это вот все – оно вообще с ней происходит? Если да, как реагировать? В первый миг она возликовала, а потом на условном заднем сиденье очнулся от дремы вечный скептицизм; пассажир, да, – но из тех несносных, что своими советами рулить не дают. Скептицизм почему-то воображался Грейс гиперактивным судебным репортером. Так вот, в подаче этого репортера все события из жизни Грейс получались
