Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– А я не про видовые отличия. Я про интенсивность.
– Когда ты родилась, Венди, я думала, у меня сердце от счастья разорвется. С тобой, Лиза, были те же ощущения. И с Вайолет, и с Грейс. Если же говорить об интенсивности…
– Младенцы не в счет, – возразила Венди. – Младенцев все любят.
– Я лично считаю, что мне повезло, – заговорила Лиза. – Мне счастливое детство выпало, этого нельзя не признать. Одно плохо: вы с папой так задрали гребаную планку, что нам, детям вашим выросшим, ее ни в жизнь не достичь.
Слово «гребаная» Мэрилин на сей раз пропустила мимо ушей.
– Каждая из нас жаждет такой судьбы, как у тебя, мама, – продолжала Лиза. – И каждая понимает: а фигу ей.
До сих пор Мэрилин не давала себе задерживаться мыслью на масштабах везения, которое свалилось на нее и Дэвида, – но теперь тот факт, что после сорока лет брака она по-прежнему совершенно уверена в муже, что считает его тем самым, единственным, что они оба отмечены исключительностью, – это подспудное ощущение облеклось для Мэрилин плотью слов.
Вот перед ней Лиза, третья дочь. Лизе придется в одиночку подавать своему ребенку пример силы духа и гибкости. Однажды ребенок, что сейчас находится у Лизы под сердцем, вот так же сядет напротив нее и забросает вопросами: как, каким образом, мама, ты справилась, родила меня и вырастила? Взгляд перекинулся на старшую дочь: живучую, упрямую, беспощадную Венди.
– А можно мне разыграть карту «Я же вас родила»? Ну чтобы хоть остаток праздника вы меня не третировали?
– Девочки, вы что, маме настроение портите?
Теперь в дверном проеме стоял Дэвид. Дэвид, который всегда был рядом; Дэвид, который измерял Венди давление и мурлыкал песни Брюса Спрингстина в Лизино младенческое темечко, полагая, что его жена спит. Дэвид – ее избранник; Дэвид, для которого она стала женщиной всей жизни.
– Не цапайтесь хотя бы в Рождество, ладно?
Дэвид вошел, обнял Мэрилин за талию; дочери смотрели неотрывно.
У них с Дэвидом уйма неудобных маленьких тайн от девочек – это здорово заводит. И разумеется, вот прямо сейчас Мэрилин и Дэвид подтверждают, что все обвинения Венди и Лизы имеют под собой почву. Впрочем, по словам Венди, это не обязательно плохо. Мэрилин обняла мужа и тотчас решила: если даже и плохо – ей плевать.
2000
Однажды поздно вечером (все сестры приехали домой на выходные) Грейс проснулась от приглушенного смеха из гостиной. Там что-то происходило – без нее. Там перебрасывались остротами, которых она не понимала. Грейс уснула бы опять, но тут послышался четвертый голос – определенно мамин, но какой-то новый, непривычный:
– Я вам серьезно говорю, девочки.
Мать и сестры самозабвенно обсуждали некую важную тему. Грейс прокралась к лестнице, навострила ушки. Внизу отсмеялись и снова начали говорить, но теми особенными голосами, в которых улавливается послевкусие недавнего веселья. Слегка, без постороннего вмешательства, поскрипывали старые половицы. Путаясь в длинной ночнушке, Грейс стала спускаться. На нижней ступени замерла, потрясенная. Венди с Лизой сидели в креслах, мама и Вайолет – напротив них на диване, причем мама – волосы собраны в хвост, сама в папиной футболке с красными рукавами – водрузила ноги на журнальный столик. Грейс никогда не видела ее такой… похожей на Венди, вообще на подростка, и никогда при ней мама не позволяла себе класть ноги на стол. Фоном к собранию шла песня: «Я – поденщик завшивленный, из отбросов отброс…»[140]; Венди слегка подергивалась в такт.
– Итак, перечисляю подводные камни университетской жизни, – произнесла мама.
Тут-то Лиза и заметила Грейс, улыбнулась, подмигнула и показала язык. Обычно Лиза была просто золото (за исключением тех случаев, когда, по маминому выражению, «на нее находил стих»).
– В доме привидение завелось, – выдала Лиза.
И все уставились на Грейс.
Метаморфозу, произошедшую с мамой, она запомнила на всю жизнь. Пока Грейс не рассекретили, мама сияла глазами, как девчонка, готовая раскрыть тайну, – а сникла, погасла в один миг. Грейс вторглась и испортила маме настроение. Обида и чувство вины захлестнули ее. Только что мама была юной и счастливой – и вот она всегдашняя, если, конечно, не считать папиной футболки. Вообще Грейс порой казалось, что у нее две мамы. Одна изрядно старше, чем мамы ее ровесниц, а другая – сильно моложе, примерно того же возраста, что сестры. Это обстоятельство приятно щекотало нервы, но лишь до сегодняшнего вечера. Мама между тем справилась с эмоциями, и лицо у нее стало такое, каким Грейс его наблюдала по четыре миллиона раз на дню: полусонное, улыбчивое, с веснушками и большущими зелеными глазами, млеющее от Грейс (если, конечно, она не капризничала).
– Какое же это привидение? – Мама спустила ноги на пол и раскрыла объятия. – Это же Гусенок! Ну иди сюда, радость моя!
Грейс сразу бросилась к маме. Потому что испугалась: вдруг сейчас и у сестер лица вытянутся? Не смотреть на них, забраться на мамины колени, ткнуться лицом в теплую выпирающую ключицу.
– Мы слишком расшумелись, да, плюшечка? – спросила мама.
– Давай, кайфоломка, разнюнься, не стесняйся! – Голос принадлежал Венди.
Мама напряглась:
– Не называй ее так!
– А кто это? – Слово больно кольнуло, но любопытство пересилило – Грейс даже отняла личико от материнской груди.
– Кайфоломки – они в компанию вторгаются, когда кайф в разгаре. Причем на них обычно униформа – ночнушки с русалками.
– А что вы тут делали? – спросила Грейс.
– Разговаривали. Разговор у нас шел – между нами, девочками. – Мама не столько произнесла эти слова, сколько продышала их Грейс в пробор – восковую речку меж темных берегов.
– Но я же ведь тоже девочка! – возмутилась Грейс.
Мать и сестры переглянулись, подавляя смех. Венди фыркнула.
– Конечно, милая, конечно. Только я говорю о больших девочках. О моих старшеньких.
– Мы обсуждаем взрослые вещи, Грейси. Тебе это неинтересно, – вмешалась Вайолет.
– Уже очень поздно, солнышко, – подхватила мама.
– Я ее уложу, – вызвалась Лиза. – Пойдем, Гусенок.
Грейс зло взяло. Она девочка или нет? Ее всякими словами обзывают да еще хотят в постель загнать, чтобы самим с мамой остаться – с необычной, удивительной мамой! Не на ту напали! Грейс прижалась к маминой груди – вот вам, получите! – и прохныкала:
– Нет, пусть мама меня уложит!
Мама хотела что-то сказать, даже рот открыла. Поерзала на диване –
