Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Мэтти, я как раз собиралась… То есть, пожалуйста, если тебя не затруднит, не мог бы ты…
Но Мэтт уже и сам, с Эли на руках, направился в гостиную, кивнул Уотту и Джоне – мол, следуйте за мной. Да, муж был категорически против первого визита Джоны. Да, известие о его появлении на предрождественском ужине он встретил мрачным молчанием – но сейчас держится достойно, вон, даже завел разговор с Джоной, и Джона внимает и наклоном головы на миг напомнил Вайолет папу. Вайолет в курсе: мальчик не виноват. Он не просил, чтоб его рожали. Он ничего дурного не сделал, его преступление лишь в том, что он живет на свете. Себе Вайолет может признаться: сам по себе Джона был бы ничего, если бы его присутствие не угрожало раскрытием определенных обстоятельств. Так вещает здравый смысл; но где ему, здравому смыслу, тягаться с неуправляемыми чувствами!
Вайолет плеснула себе вина – вышло гораздо больше того количества, которое считается социально приемлемым. Залпом выпила добрую половину бокала и привалилась к кухонному столу. Какой там ноздрей дышат на грани срыва? Она, Вайолет, ведь просто старается поступать правильно, а это нелегко, ибо каждый из ее близких имеет собственное представление о правильных поступках. И что ей – разорваться, что ли? Она хотела доставить удовольствие Уотту, пыталась учесть опасения мужа и сделать приветственный жест в сторону Джоны (хотя жестами не обойдешься, ее долг перед старшим сыном в принципе не может быть погашен). Она ведь не дрянь. Конечно, как уже говорилось выше, Вайолет не назовешь душевной – но она хорошая мать, разве нет? Разве не отдает она всю себя, до последней унции, своим детям, и только взгляните, какие Уотт с Эли в результате развитые и чуткие – это же просто фантастика! Словом, в большинстве случаев Вайолет оправдывает ожидания.
Боже, а если ее сейчас настигнет паническая атака? Приступ приближается с катастрофической быстротой. Что, если Вайолет лишится чувств прямо на кухне и никто не услышит, как хлопнулось на пол ее тело, потому что Уотт сейчас терзает гитарные струны? Что запечатлится в детских головках? Как мальчики Вайолет через годы станут говорить о сегодняшнем вечере? «А помнишь, мамин внебрачный сын пришел к нам ужинать? Помнишь, сидим мы, ждем – где мама? А она в кухне, в обмороке, и весь пол карменером[127] заблеван – она ж целую бутылку вылакала. Тот еще вышел праздничек, вдобавок последний совместный перед разводом родителей».
Уотт, судя по звукам, дошел до припева. Допить вино. Все в порядке. Вайолет – молодчина: устроила чудесный вечер Уотту, своему мальчику, связь с которым у нее крепче, сильнее и запутаннее, чем даже с малышом Эли, ибо они двое – мать и сын – вместе прошли тяжелейший начальный этап. Ибо Вайолет ожила, лишь когда родился Уотт: потерянная для себя самой в течение многих лет, она обрела новую ипостась – стала матерью этого мальчика, спасителя своего.
Вайолет прислушалась. В последний раз припев повторяет ее малыш. Значит, можно еще на дюйм вина налить, а уж потом и за приготовление пюре браться. Снова она удачно подгадала: Джонины аплодисметны поглотил визг миксера.
Вайолет пригласила Джону на предрождественский ужин. Тон ему показался, мягко говоря, ненавязчивым, да и вообще идти не хотелось от слова «совсем», но отмазки не было. Вайолет отлично знала: когда Джона не в школе и не на тренировке, он с Мэрилин и Дэвидом. Оба, кстати, его уговаривали, ну и преуспели. Короче, Джона сидел за столом с Мэттом, Вайолет и братьями – второй раз в жизни. И, если по-честному, даже некоторое удовольствие получал: ужин как таковой был, слава богу, позади, малыши затеяли игру в «Угадай, сколько мне лет», и Джона «угадывал», смеша их до колик.
– Сорок семь, верно?
Уотт с Эли залились смехом – тем заразительным детским визгом, когда удержаться невозможно, когда сам покатываешься, даром что твоя черствая биологическая мать делает тебе страшные глаза – словно ты детей мастурбировать учишь. Вайолет поднялась. В руке был пустой винный бокал. В прошлый раз Джона «увел» у них несколько бутылок вина. Не для того, чтоб выпить. А чтоб на реакцию посмотреть. Бутылки до сих пор в спортивной сумке у него лежат, в платяном шкафу. Интересно, хватилась их Вайолет?
– А можно Джона придет посмотреть, как я буду звездой недели? – вдруг пискнул Уотт.
Джона сделал изумленное лицо:
– Настоящей звездой? В космос полетишь, да?
Уотт с Эли захихикали, но своей реакцией не отвлекли Джону от того факта, что Мэтт побледнел как простыня, а Вайолет, которая как раз нарисовалась в дверном проеме с наполненным бокалом, поджала губы совсем как при первой встрече с Джоной, еще у Дэнфортов.
– Нет. Я буду звездой недели. В садике. В январе, – пояснил Уотт, не замечая на лицах родителей ужаса, столь очевидного Джоне.
– Очуметь, – сказал Джона. – Поздравляю.
И ему представилось: вот он, великовозрастный аутсайдер с банковским счетом аж в три сотни баксов, вторгается на территорию пафосного детского садика; вот вооруженная охрана выкручивает ему локти…
– Родной…
Вайолет приблизилась сзади, чмокнула Уотта в темечко. Через стол на Джону смотрели две пары совершенно одинаковых темно-карих глазищ. Наверно, подумал Джона, у нее рецессивный ген, Bb. Значит, неизвестный его отец имеет синие глаза.
– Мы ведь это обсуждали, солнышко.
Наверно, Джона сник лицом, – его и впрямь покоробило, что и говорить. Он, блин, не Унабомбер[128] и вообще ни о чем таком не просил. Короче, Вайолет смягчилась.
– Выступление будет в первой половине дня, когда Джона учится, – сказала Вайолет. – Мы с папой считаем, не годится отрывать Джону от занятий. Правда, папа?
Киборги, черт бы их побрал. Мэтт деревянно кивнул, Вайолет снова приложилась губами к Уоттовой макушке, и Джона понял: Вайолет прекрасная мать, Вайолет обожает Уотта с Эли, оба останутся для нее объектами вечной нежности – даже на толику которой ему, Джоне, рассчитывать не приходится.
– Пойдем-ка, солнышко, наденем пижамку и почитаем, как Гринч похитил Рождество, – с вымученным энтузиазмом произнесла Вайолет.
– А можно меня Джона уложит?
Вайолет окаменела.
Не без интереса Джона пронаблюдал, как она и Мэтт семафорят друг другу выражением физиономий: Вайолет поднимает брови – они чуть не под волосы ей лезут, а Мэтт наклоняет голову под явно заранее обговоренным углом и почесывает без видимой причины щеку – губы
