Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Он только что сказал Уотту, что Санты не существует.
– Давайте в гостиную спустимся, там и поговорим, – предложил Мэтт.
– Потому что он спросил, – оправдывался Джона, игнорируя Мэтта. – И ему про Санту брякнул уже этот, как его – Джекс. Уотт хотел у меня уточнить.
– Ему пять лет. Кому он поверил бы, как думаешь, – тебе или такому же малышу, как он сам? – прошипела Вайолет. – Я сожалею, что по стечению обстоятельств тебе пришлось раньше срока расстаться с иллюзиями, но сейчас-то ты взрослый! Что – обязательно было детство изгаживать моим сыновьям?
– Я не…
«Моим сыновьям».
– Короче, тебе нечего делать в этом доме. Мэтт, отвези его на Фэйр-Окс.
– Милая, погоди. Давайте… – Мэтт качнулся к Вайолет, шепотом бросил: – Успокойся, Вайол.
– Нет уж, поехали, – заговорил Джона. – Здесь нагадил – еще и там успею. Дом подожгу. А что? Рождественский сюрприз от выкормыша подворотен…
– Кстати, очень меня обяжешь, если на сей раз воздержишься от налета на винный шкаф, – съязвила Вайолет.
Мэтт зыркнул на нее – не то чтобы сердито, скорее с тревогой, вот как глядят на в принципе вменяемых, но не слишком стабильных, – будто она сейчас выкинет фортель.
– Мэтт, сделай одолжение… – Вайолет увернулась, не дав мужу себя обнять, и исчезла в спальне.
– Что ж, собирайся, поедем, – велел Мэтт, впрочем без неприязни.
Вот нормальные вообще люди? Жена все мосты сжигает – муж на контакт идти пытается. Как же они надоели Джоне со всем своим барахлом, со всеми своими тайнами! Поразительно, что Вайолет – родная дочь Дэвида и Мэрилин. Невозможно, чтобы у таких замечательных отца и матери могла вырасти эта женщина-андроид. Когда Джона с дедом сучья пилит или душевую кабину ремонтирует, они оба работают молча. Так вот это молчание исполнено добротой, а от Вайолет даже секундной тепловой вспышки Джона еще не получил.
– А чего мне собираться? Я готов.
Джона вынул мобильник, стал печатать сообщение деду с бабушкой: скоро, мол, приеду. А то вдруг у старичков перепих в разгаре.
1998
Буквально за неделю Венди втайне от семьи подобрала отдельное жилье – квартиру-студию недалеко от театра «Брайер-стрит». А заодно и работу – официанткой в стейк-хаусе, в самом центре. Помощи при переезде никакой не просила, только позаимствовала машину для транспортировки личных вещей. Первой реакцией Мэрилин было: отмежевываться от семьи – блажь; не пускать, и точка. Однако чем больше она размышляла, тем сильнее гордилась дочерью. Венди проявила инициативу, сделала смелый шаг, с которого, возможно, начнется новый виток в ее жизни. Мэрилин обняла дочь на прощание, отметила про себя: расставаться с Венди больнее, чем недавно было расставаться с Вайолет, которую осенью приняли в Уэслианский колледж – даром что старшенькая поселится всего-то в двадцати минутах езды от Фэйр-Окс-стрит. Просто в отличие от Вайолет у Венди проблемы с поисками места в мире. Вот поэтому картинка – Венди, прокладывающая себе отдельную тропу, – так пугает Мэрилин. Вайолет же никогда ни во что не влипнет, а если и влипнет – выкарабкается.
Мэрилин провожала взглядом «Вольво», в котором укатила Венди; не отошла от окна, даже когда из поля зрения исчезли хвостовые огни. Странно: ей не хватает старшей дочери, и в то же время она испытывает облегчение. А еще гордость, а еще тревогу, которую, видно, не унять.
– Мам, ты что – в засаде?
Мэрилин вздрогнула, но в следующий миг улыбнулась – с ней рядом возникла Лиза.
– Получается, так.
– Нет, серьезно, что ты делаешь?
– Переживаю из-за того, что гнездышко мое уже наполовину опустело. Скучаю по твоей сестре. Чуть-чуть.
– Мам, Венди взрослая. Ей двадцать лет, – произнесла Лиза так, будто речь шла о максимальном человеческом возрасте, зафиксированном на планете Земля.
Сама Мэрилин в двадцать один год уже была замужем, в двадцать четыре имела двоих детей и хозяйство вела без посторонней помощи. Так откуда же это ощущение – что она только что впервые отвела Венди в садик?
– У меня полное право тосковать по двадцатилетней дочери, – заявила Мэрилин и обняла Лизу за плечи. – Равно как и по четырнадцатилетней.
– С Венди все будет хорошо, мама, – мягко произнесла Лиза.
Да, так вот устроена жизнь: дочь перешагивает некий порог, за которым – взрослость, причем перешагивает бесшумно, незаметно. Не трубит об этом; и не догадаешься, пока момент вроде сегодняшнего не настанет.
Мэрилин пожелала Лизе спокойной ночи и направилась в спальню. Плотно затворила за собой дверь и, вместо того чтобы напялить пижаму, разделась до белья и юркнула в постель. Подумала: дочери одна за другой отдаляются, это уже тенденция. Прижала ко лбу тыльную сторону прохладного запястья, не понимая, начинается у нее мигрень или, наоборот, отпускает.
Когда скрипнула дверь, Мэрилин инстинктивно вся подалась к свету, что лился из коридора.
– Не спишь? – шепотом спросил Дэвид.
Он закрыл за собой дверь. Клинок света исчез.
– Как доехали? Венди в порядке?
Они с Дэвидом, обсуждая Венди, никогда не бывали до конца откровенны. Ибо речь шла не просто о старшей дочери – речь шла о чрезмерном напряжении душевных и физических сил и о символе любви, потрясающей самоё землю.
– В полнейшем, – бросил Дэвид.
Мэрилин достаточно изучила мужа, чтобы понять: он не ерничает, ему на самом деле грустно.
Дэвид полез в постель. Коленом задел бедро Мэрилин, пятерней придавил волосы. Долго подлаживался к Мэрилин (а она – к нему), пока оба не устроились на ночь – две усталые, видавшие виды ложки. Или вилки, как нравится говорить Дэвиду. Потому что он – долговязый, а Мэрилин – миниатюрная. Потому что их конечности нередко сцепляются в самой неловкой позиции, как зубцы двух вилок, небрежно брошенных в кухонный ящик.
Разумеется, Мэрилин пришлось оставить мечты о высшем образовании. Нет, она не смирилась. То и дело на нее накатывало – почему планы так и не реализовались? – но ей удавалось сдерживаться, по-хомячьи заталкивать обиду за щеки и крепко стискивать зубы. Иногда она мазохистски упивалась несправедливостью, но по большей части просто жила дальше. Возила девочек в школу и забирала из школы, посещала соревнования по водному поло и фортепьянные концерты, подписывала разрешения на экскурсии с классом, подрубала подолы платьев и готовила ужин. Все это предполагало полную занятость – впрочем, как и раньше.
Однажды Мэрилин отправилась в хозяйственный магазин на Чикаго-авеню – ей нужен был секатор. Но магазин оказался закрыт, а на оконном стекле, приклеенное скотчем, белело объявление о продаже бизнеса.
Казалось бы, в доме, где Мэрилин провела печальное детство, призраки обид и горестей должны были просто-таки роиться –
