Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Я только…
– Во-вторых, даром что я никогда не удостаиваю подобные обвинения ответом, в данной ситуации я чувствую себя обязанной это сделать, ибо ваш отец – замечательный человек. Вы меня поняли? Я отвечаю исключительно по этой причине, а вовсе не потому, что вы заслуживаете объяснений. Дэвид был мне другом. Причем в тяжелейший жизненный период. Возможно, он сам об этом не догадывался – о тяжести периода, я имею в виду.
Созерцая собственные коленки, Лиза выдала:
– Пожалуйста, простите меня. Я сгораю от стыда, только отчасти я так себя вела потому, что мне сейчас очень плохо. Мне светит стать матерью-одиночкой, само по себе кошмар для любой женщины. А для меня – кошмар в квадрате, ведь мои родители друг друга обожают. Их любовь крепка, они друг другу до сих пор не приелись. Об этом можно только мечтать… – Лиза качнула головой. – Я тоже мечтала, но…
– Я вас понимаю, – мягко заговорила Джиллиан. – В вашем возрасте я чувствовала примерно то же самое. Пыталась устроить свою жизнь, постоянно имея перед глазами образчик идиллических отношений.
Лиза подняла голову и встретила прямой взгляд Джиллиан. А ведь, пожалуй, эта женщина – одна из немногих не-Соренсонов, что тащат бремя Свидетеля Идеальной Любви между Лизиными отцом и мамой.
– Единственное мое условие – не обсуждать ваших родителей, если только речь не пойдет о наследственных заболеваниях. Это понятно, Лиза? Понятно, что сегодняшним разговором мы закроем тему?
Запах сигаретного дыма в кухне, рефрен к маминым слезам: «Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан». Женщина, столь долго бывшая для Лизы загадкой; призрак из детства – он так и не растаял при дневном свете взрослости. До чего странное чувство: а Джиллиан-то похожа на Лизу! Так же как Лиза, она отыскала дело всей своей жизни и условно-приемлемыми методами пыталась (пытается?) совместить его с личным счастьем.
– Да, конечно, – сказала Лиза. – Благодарю вас, доктор Ливин. От всей души.
– А вашей маме известно, что роды у вас буду принимать именно я?
– О да. Папа сказал ей сразу, еще когда я только к вам записалась.
И как только у Вайолет вырвалось насчет Рождества? С другой стороны, Уотт ведь без конца канючил: вот бы Джона пришел к нему на выступление! И допытывался: как, по мнению Вайолет, знает Джона песню про дождь или нет, и умеет ли он играть на гитаре или еще на чем-нибудь, и неужели, мамочка, никак нельзя так сделать, чтобы Джона заглянул в садик ну хотя бы на четыре минуточки? Вот Вайолет и не выдержала, бросила ничего не значащее: «Нет, родной, Джона будет на занятиях, но, возможно, ты споешь для него, когда он придет к нам на Рождество». Секунды через три вспомнила: они же едут в Сиэтл, к родителям Мэтта, – должны поехать, их очередь. Увы, было поздно: Уотт уже мчался вверх по лестнице к себе в комнату – ему выступать перед Джоной, необходима дополнительная репетиция. Вайолет позвонила мужу на работу, выразила надежду, что Мэтт не против, если Джона поужинает у них накануне Рождества. Мэтт выслушал молча, не возразил – но Вайолет ведь чувствовала, как он желваками играет. И это его якобы согласие – оно хуже любой перепалки, ибо подразумевает, что у Мэтта нет уже ни сил, ни желания вступать в диалог с Вайолет. Его жена вроде психованной, и он с этим свыкся, он не перечит, а то Вайолет еще начнет колотиться головой в стены своей палаты, предусмотрительно обитые войлоком.
Мэтт сам вызвался доставить Джону из дома тестя и тещи. Уотт долго подлащивался к отцу и своего добился: на Фэйр-Окс отправились все втроем (Уотт, не веря своему счастью, выдохнул с вопросительной интонацией: «Джона поедет с нами в одной машине?»). Увидев в окно, как вся четверка из этой самой машины выходит, Вайолет сомлела. Вот скажи ей кто-нибудь пятнадцать лет назад, что она будет с замиранием сердца, стоять в холле и наблюдать, как ее сын-отказник учит под взглядом Мэтта младших своих законнорожденных и желанных братьев этому дурацкому приветственному жесту – сдвинуть кулачки и живо растопырить пальчики, – как бы Вайолет тогда поступила?
– С Рождеством, – сказала она Джоне.
Джона с прошлого раза, кажется, еще вытянулся. Его присутствие крайне напрягало Вайолет. У родителей с ним видеться – куда ни шло, но у себя принимать? Вроде как она тычет мальчику в глаза (достатком? непозволительной роскошью?). Ну или он ей тычет в глаза: вот этого ты мне недодала, и вот этого, и вон того тоже. И вот Вайолет подле старшего, обделенного сына отчаянно старается абстрагироваться от наличия у себя помощницы по хозяйству и садовника, забыть про долгие часы праздности, что простерты перед ней подобно роскошным коврам и тратятся ею на книжный клуб, на бикрам-йогу да на благотворительные ярмарки. Эти последние – бессмысленны. Любой охотник до самодельного печенья (читай: родитель привилегированного ребенка) запросто профинансирует надуманную нуждишку. Наличные из кармана достанет и отдаст без лишней возни. Конечно, глупо (нет, хуже – чревато) плакать по поводу эмоционального выгорания, когда в материальном смысле жизнь удалась. Если Джоны нет рядом – мысли эти удается унять. При Джоне они так и лезут, он сам будто клин: по одну сторону – вещественные доказательства избыточного благополучия Вайолет, по другую – вакуум, в котором множатся призраки всего недополученного Джоной. Вайолет затошнило.
– Спасибо за приглашение, – выдал Джона.
– Не за что. Голодный?
– Я? Типа того. В смысле, не то чтобы сильно. Потерплю.
– Ужин готов.
Вайолет нарочно так подгадала, чтобы свиные отбивные достать из духовки ровно в тот момент, как послышится шорох шин по гравию. Раньше сядут ужинать – раньше встанут, и можно будет спровадить Джону обратно на Фэйр-Окс под тем предлогом, что мальчики устали, им в постельки пора. Что – она черствая? Бездушная? Все у нее под жестким контролем? Ну да. А потому что, когда Джона переступает порог ее дома, у Вайолет чувство, будто она тонет.
– Мама, можно я сначала спою для Джоны?
Уотт возник на лестничной площадке – и когда успел сбегать за гитарой?
Вайолет сглотнула:
– Конечно, родной. А я пока… то есть мама послушает из кухни, ладно? Маме надо сделать картофельное пюре.
Допустим, восемьдесят процентов произносимого
