Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Тихо отошел в мир иной, ну чистый ангел, – прозвучало в трубке.
Дэвид подумал: что она такое говорит, эта женщина-соцработник, при чем тут тишина, при чем тут ангелы – ведь не подберешь менее подходящих слов, чтобы охарактеризовать его отца. Мэрилин взяла Дэвида за руку и не отпускала, пока продолжался разговор.
Вот, значит, чем может быть брак: многие месяцы не чувствуешь ничего, кроме одиночества, почти год находишься в изоляции, которая поначалу кажется невыносимой, но постепенно трансформируется в рутину. И вдруг родная ладонь, осязаемая, как воплощение самой реальности, ложится тебе на предплечье, и ясно: бедам конец и переход от существования к жизни естественен и легок. До Мэрилин Дэвид не знал такой любви, и вот ему открылось: да ведь он счастливчик! Он обнял Мэрилин, прижался щекой к ее темечку. Мягкие, будто шелк, волосы, тонкий цитрусовый аромат. Дэвид им дышал и надышаться не мог, и известие, хлестнув по обоим, подобно порыву ветра, не принесло разрушений, потому что они снова были вместе.
Дэвид привык относиться к отцу как к чему-то само собой разумеющемуся. Причина – ненавязчивость Ричарда и его постоянство. В гости без повода отец не приезжал, но никогда не отказывался посидеть с девочками (хотя просили его нечасто). Он любил смотреть хоккей на полу, а чудил по-стариковски, исключительно если речь шла о Дне благодарения номер два – им изобретенном празднике, явка на который в Олбени-Парк была строго обязательна. И вот – прощание с покойным: Лиза и Вайолет сидят на диване обнявшись, поднимают глаза, только если с ними заговаривает какой-нибудь дедушкин старый друг. Венди ушла домой – не могла смотреть на Ричарда в гробу – и пару часов назад сама предложила сменить няню, посидеть с Грейс. Дэвид испытывает гордость за своих девочек – красивых и самостоятельных; восхищается женой: какой такт она проявляет при общении с родственниками – престарелыми и вовсе дряхлыми; как верно угадывает, кому пожать локоть, кого сочувственно выслушать, с кем поделиться недлинной историей о Ричарде-друге, Ричарде-соседе, Ричарде-сослуживце.
Когда же Мэрилин приблизилась к Дэвиду, потерлась щекой о его плечо и с нужным нажимом коснулась основания затылка в той единственной точке, массирование которой дает чувство защищенности и возврата душевных и физических сил, Дэвид едва не воскликнул: «Она сама меня выбрала! И вот какая семья у нас получилась!» Отец им гордился, это точно. Потому что многие ошибаются, а Дэвид не ошибся, Дэвид и жену нашел – красавицу, и дочерей зачал и воспитал на загляденье. Теперь, стоя над гробом, в котором, казалось, лежит не отец, а восковая кукла, сжимая теплую руку Мэрилин, Дэвид терзался горькой мыслью о том, что не потрудился получше узнать отца при жизни.
Отчетливо, во всех деталях, ему припомнился минувший год – практически безвоздушное пространство, в которое они с Мэрилин превратили дом. Неестественная тишина, непробиваемое, подростковое какое-то упорствование в собственной неправоте. Теперь они с Мэрилин – оба круглые сироты; значит, прочь обиды. Прощение и движение вперед – не отклоняясь в дебри недомолвок, стиснув зубы, – потому что сколь ничтожны их взаимные претензии в сравнении с огромностью утраты! Рука Мэрилин, отягощенная обручальным кольцом – холодным, медленно нагревающимся сейчас в его ладони, – все та же, вызывает те же ощущения, что и в прошлом году, что и в тот их первый день, в холле отдельно стоящего здания, где преподавали поведенческую психологию.
Дэвид трижды быстро стиснул пальцы Мэрилин (по коду Морзе – «Я тебя люблю»). Мэрилин подняла на него глаза – и что-то щелкнуло, что-то наконец-то срослось. Этот визуальный контакт сильно отличался от беглых взглядов, которыми Дэвид и Мэрилин обменивались по утрам в кухне, над головами девочек. В следующую секунду Мэрилин вся подалась к нему, приникла губами к губам.
И стало ясно: Дэвид весь год не дышал, он дышит лишь теперь.
Вернувшись домой с прощания, Дэвид сразу направился в детскую, к Грэйси. Усталость навалилась на него, и внезапно в воображении возник отец, собирающийся в ночную смену: синий комбинезон бренда «Дикиз», футболка (Ричард Соренсон работал механиком – обслуживал автобусы под номером 85, что курсируют от Нортбаунда до станции метро «Брин-Маур»). Или явившийся к Дэвиду на выпускной – вот он стоит, прислонясь к притолоке, в дверях спортзала школы Святого Климента, и его вечно мрачное, давно застывшее лицо смягчается прямо на глазах.
В детской Дэвид застал такую картину: Венди на кровати Грейси, сама Грейси прижалась к ней, но не спит.
– Венди, так где же дедушка?
Дэвиду бы войти – потому что, как отец, отвечать на подобные серьезные вопросы должен именно он. Однако что-то остановило его, пригвоздило к полу. Может, любопытство. А может, простая усталость.
– Видишь ли, Гусенок… – заговорила Венди. (Дэвиду вдруг открылось: его старшенькая – то самое первое дитя, что своим появлением встряхнуло их с Мэрилин, наполнило совместную жизнь пугающим восторгом неистового обожания, – это дитя выросло, превратилось в женщину без малого девятнадцати лет.) – Нельзя назвать одно какое-то место. Дедушка – он… он – везде. Всюду. И так теперь будет всегда, Гусенок.
У Грейси глазки округлились.
– Но как же…
– Не надо бояться. На самом деле это хорошо.
– Что значит «всегда», Венди? Это долго?
– Очень, очень долго, Гусенок. Дольше просто не бывает.
– Девочки! – подал голос Дэвид. – А вот и я. Сменить тебя, Венздей?
Венди кивнула с явным облегчением, чмокнула Грейси в макушку и поднялась.
– Сладких снов, Гусенок. – Еще и Дэвидова плеча коснулась и уточнила: – Папа, ты в порядке?
Вот что бывает, когда ты – единственный мужчина в доме: твои жена и дочери со временем обретают нюх немецких овчарок, натасканных на наркоту. Только улавливают они (с точностью почти мистической) твои эмоции и физическое состояние, вроде начинающейся простуды или угрозы нервного срыва. Или, может, такое случается с каждым осиротевшим взрослым человеком – стартует обратный отсчет, и собственные дети начинают опекать тебя, как недееспособного.
– В полнейшем, солнышко, – заверил Дэвид. Присел на краешек кровати, погладил Грейси по головке – полусонная малышка вся подалась к нему. – Медвежоночек мой беленький!
Продолжить Дэвид не смог – из-за комка в горле. Ибо Грейс, большеглазая брюнетка, уродилась самой похожей на него (и соответственно на деда). Одна из Дэвидовых теток отдала ему конверт со старыми фотографиями, в том числе с самыми ранними снимками Ричарда. Прежде Дэвид этих снимков не видел. Нынче всматривался – и дрожь его пробирала. Кто перед ним – отец? Он сам?
