Зараза, которую я ненавижу (СИ) - Иванова Ксюша
Но я слишком счастлив сейчас, чтобы думать о плохом.
Кошусь сбоку на Яськины плечи. На тоненькие лямочки сарафана, контрастно выделяющиеся на ее коже. Я весь в ней, с нею, словно пьяный от собственных чувств. И думать ни о чем другом не могу, не хочу.
— Мама, это кто так делает? — кричит Розочка, замерев на тропинке и подняв вверх голову. Панамка падает с волос на землю. Притопнув от досады ногой, присаживается и хватает ее, водружая абы как на голову.
Переглядываемся с Ясей.
— Это — кукушка, Розочка! Слышишь? Ку-ку, ку-ку!
— А зачем?
— Песенку поёт, — уверенно заявляет Зараза.
— Знаешь, как надо говорить, когда кукушку слышишь? — спрашиваю я.
Поравнявшись с ребенком, не сговариваясь берем ее за руки. Подпрыгнув, повисает на наших руках, поджав ножки.
— Как?
— Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить осталось?
— Она скажет? — ахает восхищенно Розочка.
Но кукушка неожиданно резко обрывает свое пение, не выговорив последнее, логичное по звучанию «ку-ку».
— Обмануваешь! — обиженно.
Переглядываемся с Яськой. Я со смехом. Она встревоженно.
— Это она, видимо, кому-то другому считала. Теперь вот замолчала. Думает, — выкручиваюсь я.
— Это ее серый волк напугал.
— Ну, может, и волк, — подтверждаю я.
— Еще спрашивай!
— Не надо, — дергается Яська.
— Да ладно, чего ты, — подмигиваю ей, ухмыляясь. — Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить осталось?
Кукушка молчит, словно ее тут и не было.
— Улетела, — вздыхает Розочка.
Замечает в траве у дороги огромный колоритный мухомор, вырывает ручонки из наших ладоней и сбегает к нему. Садится на корточки, с восхищением рассматривая.
— Руками не трогай! Ядовитый! — предупреждает Яська.
Обнимаю ее за талию со спины. Вжимаю в себя, утыкаясь лицом в волосы. Господи, как же хорошо!
Сердце болезненно сжимается, боль отдается куда-то под лопатку и, одновременно, вниз живота. Стискиваю челюсти, пережидая приступ. Чувствую, как на лбу выступает испарина.
— Никита? — пытается обернуться, видимо, почувствовав. — Что случилось?
Сжимаю крепче, не позволяя.
— Всё в порядке, Ясь. Ничего страшного.
Вот совсем не хочется рассказывать, что я практически инвалид в свои 35, что списан на берег из-за проблем с сердцем. Что кардиолог прописал операцию.
Одной рукой нащупываю своё, с некоторых пор постоянное, лекарство — хрен знает, помогает оно иливсё проходит само, но пластинка нитроглицерина у меня теперь, как у старика, всегда есть под рукой. Нащупываю в кармане брюк, достаю, профессиональным уже движением выщелкивая две таблетки. Засовываю в рот.
Все-таки разворачивается. В глазах испуг.
Встав на цыпочки передо мной, оглаживает ладошками лицо.
— Никита, что с тобой? Ты весь белый, как полотно. Губы синие.
Через силу стараюсь улыбнуться. А еще — устоять на ногах.
— Да всё уже, всё! — таблетки под языком, видимо, начинают действовать. — Нормально.
Рассерженно хмурится.
— Воронец! Если ты мне не расскажешь, то я…
Ее рука безапеляционно заползает в карман моих брюк и вытаскивает оттуда пластинку с парой оставшихся таблеток.
— Эт-то что еще такое?
— Да ерунда, — пытаюсь отобрать, кривясь от легких спазмов, сопровождающих резкие движения. — Так, доктор прописал.
Читает название, сосредоточенно хмурясь.
— От сердца, что ли?
— Да говорю же, что ерунда…
— Ты поэтому больше не плаваешь?
— Моряки ходят, а плавает га… — поспешно прижимает ладошку к моим губами, оглядываясь на Розочку.
— Знаю-знаю, что у вас там плавает! Рассказывай немедленно!
— Чего ж ты такая строгая, а? — боль в груди уходит, принося облегчение и делая мое ощущение счастья еще острее — всё классно ведь, и даже ничего не болит! — Видишь, уже всё в норме! Пошли дальше.
Ребенок, закончив рассматривать гриб, уже ускакал далеко вперед.
Но она не слушается. Порывисто обнимает меня, закинув руки на шею.
— Попробуй мне только…
— Что? — смеюсь. — Помереть? Ты меня тогда сама убьешь?
— Дурак!
— Но ты ж меня все равно любишь?
— Люблю…
От острого ощущения счастья перехватывает дыхание…
38 глава
— Никита, а не хотите ли нам рассказать, как же вы нас все-таки нашли?
Между строк по взглядам Валюши я читаю «кто же нас сдал?»
Вариантов немного: Серафима, её незабвенный Симеон и Макаровна. Больше просто никто не знал, куда мы отправились.
А, главное, зачем сдали? Сами же советовали мне спрятаться и переждать.
Хотя, конечно, я очень рада, что сдали…
Вот такая вот я противоречивая!
— Этот человек взял с меня клятву, даже под пытками не произносить имя, — улыбается Воронец. — Он просто понял, что мне ну очень надо, просто вопрос жизни и смерти.
— Всё настолько серьезно? — щурится из-под очков Валюша.
— Серьёзнее некуда, — притягивает меня к себе за плечи. Сидим, как подростки, в обнимку на диване. Мы вообще не разлипаемся — такое ощущение, что нас, как два магнита, тянет друг к другу.
И я касаюсь его руки, глажу ладонь, и всё внутри порхает, словно полчища бабочек взлетают и кружатся-кружатся.
— А не получится ли, как в прошлый раз? М?
Ох, как мне не хочется сейчас этого серьезного разговора! Как хочется побыть в моей чувственной эйфории подольше. Ничего не решать, ни о чем не беспокоиться. Просто знать, что он приехал! Что любит! Что еще нужно для счастья?
Но Валюша, конечно, права. Она-то не забыла, в каком состоянии подобрала меня, словно выброшенную из дому беременную кошку — мокрую, замерзшую, голодную. И если я за любовь готова сейчас простить ему всё. То она… из-за любви ко мне и Розочке, наоборот, не готова прощать!
Воронец напрягается, крепче сжимая мое предплечье.
— В прошлый раз мы были молодые и глупые. Разругались. Яська собрала вещи, чтобы уйти. Я не думал, что уйдет на самом деле! Думал проучить. Она ж эти вещи стабильно раз в неделю собирала. Чуть что не по ее, сразу за чемодан. Я не собирался ее прогонять.
— Но чемодан с балкона сбросил, — не выдерживаю и подливаю масла в огонь я.
— Мне вспоминить, какую дичь творила ты? — поднимает вопросительно бровь, посматривая на меня сверху-вниз.
Утыкаюсь носом в его грудь. Не надо. Я и правда, дурила тогда — вещи его ножницами резала, посуду била только в путь, орала на весь дом. Сейчас даже вспомнить страшно.
— Ты там не цыган случаем? — ворчит Валюша. — А то, смотрю, темпераментные оба. Мозг выключается сразу, как только сердце начинает работать.
— Нет. Я не цыган. Если бы был цыган, может, не случилось бы этого всего. Я тогда думал, что она так с чемоданом своим на лавке у дома и сидит. Было уже такое, проходили. Через час примерно выглянул в окно, а ее и след простыл. Оделся. По улицам побегал. Решил, что утром придет, никуда не денется. Но она ж упертая, как баран. Утром не вернулась. Я в табор поехал. Отхватил там по полной. Морду начистили так, что я чуть не помер, — смеется, а мне так его жалко становится, что я, дурочка, не о том думаю, что перетерпела сама, а о том, как ему плохо тогда было! — А на следующий день в рейс. Как увидели меня с двумя фонарями под глазами, так хотели в больничке прикрыть. Еле выкрутился. Вернулся через четыре месяца. Ее нет. Запил с горя.
— Вот вы, мужчины, всегда так. Если беда какая, сразу самый легкий выход находите — напился и забылся… А ее, — кивает на меня. Закрыв глаза, снова вжимаюсь лицом в его футболку. Все мои страдания и лишения того времени померкли перед сегодняшним счастьем. И я вот сижу, согретая его ласковыми руками, которые не на секунду не отпускают меня из теплого защитного кольца, и за всё за всё его прощаю. И даже, наоборот, думаю, что сама виновата не меньше… — Отец выгнал из табора, как только стал заметен живот. Удивляюсь я этим варварам! Ну, вот что за люди-то такие? Родную дочку на улицу в холод без помощи, без средств к существованию! Да из-за чего — из-за ребеночка! Это ж радость какая! — умильно смотрит в сторону играющей посреди комнаты на расстеленном покрывале Розочку. — Цыганочка наша маленькая. Но я и рада, что так случилась!
