Песнь Света о черничной весне - Кира Цитри

ладонь, макнул кисть в красную краску, а вторую руку положил ей на живот, удерживая положение, чтобы кисть не соскочила с холста. Он повел красной краской, рисуя линиями непрерывающийся круг от крохотной точки до четкой округлой линии, затем от его основания он сделал полуовал, а от него коричневым цветом мазнул прямоугольник, слегка сужающийся книзу.

— Это основа твоей будущей розы, не нужно сразу начинать с детализации. Так у тебя не получится.

Бог медленно водил кистью по холсту, придавая лепесткам форму, стирал тряпочкой ненужные детали, учил Персефону смешивать цвета, видеть куда ложится тень, как нарисовать свет и передать блики. Он крепко держал хрупкую девушку в своих сильных руках, направлял, учил видеть оттенки и полутона. А она, затаив дыхание, внимала хорошо поставленному стальному голосу Бога, замирала, когда широкая грудь касалась ее спины при вдохе, покрывалась мурашками от горячего выдоха, обжигающего шею. А Ниалл еле сдерживал себя, чтобы не сойти с ума от соблазнительного черничного аромата, чтобы не впиться в ее шею влажным поцелуем, повалить на пол и целовать каждый сантиметр сладкой манящей кожи. Ткань рубашки казалась ему тесной, мысли то и дело подкидывали неприличные сцены, ему приходилось все чаще сжимать бедра, сдерживаясь. Ниалл успокаивал сам себя, мол в веренице событий он просто еще ни разу после возвращения не был с женщиной. Вот только его тело желало только ее: обладательницу ледяных глаз и черничного аромата зефирной кожи.

Когда Бог нанес последний мазок и картина была готова, они еще пару минут сидели в тишине, а Персефона, объятая порывом, вскочила со своего места, опустилась перед Ниаллом на колени, одним рывком сняла с Бога фартук и принялась по одной расстегивать пуговицы его рубашки.

— Что ты делаешь? — спросил Ниалл и попытался оттолкнуть девушку, но она упрямо покачала головой и попросила:

— Позвольте мне украсить ваше прекрасное тело.

— Ты будешь рисовать? — удивился Бог.

Девушка кивнула. Алмазные пуговицы по одной выскальзывали из петель, открывая взору гладкую алебастровую грудь и рельефный живот. Персефона приблизилась ближе, почти касаясь губами его шеи и медленно опустила рубашку. Шелковая ткань соскользнула с широких плеч, прокатилась по выпуклым венам на предплечье и мягко осела на деревянный пол. Мышцы перекатывались от движения, когда Ниалл удобнее откинулся на спинку стула. Он заинтересованным лазурным взглядом мазнул по щекам, которых коснулся легкий розовый румянец, проследил как язык скользит по пухлым губам, как тонкие девичьи пальцы зажимают кисть.

Персефона макнула кончиком в алую краску. Ниалл дернулся и напрягся, когда холодная мягкая кисть коснулась его горячей кожи. Руки покрылись мурашками, пальцы вцепились в ножки стула до побелевших костяшек, а сердце застучало чаще. С каждым касанием, мышцы все сильнее напрягались, становилось тяжелее держать себя в руках, глаза заволокло дымной поволокой, а голова в блаженстве запрокинулась назад, лишь бы не смотреть на манящие полуоткрытые губы, на медленные движения длинных пальцев. Девушка принялась писать на теле Повелителя бархатные лепестки, припорошенные каплями дождя. Таким она видела его: величественным снаружи и хрупким внутри, а блестящие слезы неба, застывшие на бархатные лепестках — его израненная душа. На зеленом стебле Персефона нарисовала острые шипы. На одном из них блестела от света рубиновая капля крови. Стоит коснуться Повелителя и ты истечешь кровью, но если убрать шипы, вырвать их с корнем, перед тобой откроется совсем иной Ниалл — прекрасный, как бутон этой алой розы.

Персефона наклонилась ближе и волосы, забранные в хвост, вдруг мягким водопадом рассыпались по животу Бога. Он вздрогнул и прохрипел:

— Остановись, Персефона, или я не сдержусь.

Она застыла с зажатой меж пальцев кистью и медленно подняла глаза. Ниалл тяжело дышал, на лбу выступила испарина, тело засветилось, а ткань на свободных брюках натянулась. Игра зашла слишком далеко. Ей стоит остановиться, а лучше вернуться обратно в замок Повелителя и послать всех к Хаосу. Но она, выдохнув, подалась вперед и впилась в полуоткрытые губы Повелителя. Он дернулся навстречу, запустил ладонь в водопад платиновых локонов и жадно сминал ее губы, словно измученный многовековой жаждой. Горячие языки сплелись в жарком танце, холодные пальцы Персефоны вцепились в напрягшиеся плечи Ниалла. Она сильнее сжала руки и острые ногти впились в алебастровую кожу до боли. Повелитель застонал, одним рывком посадил девушку на свои бедра, оттянул ее волосы назад и припал губами к шее. Белоснежная рубашка испачкалась в краске, алая роза отпечаталась на ней. Он кусал ее нежную кожу, оставляя на ней красные следы. Сердце Персефоны билось так сильно, что до боли ударялось в грудную клетку. Умелые пальцы расстегнули рубашку, губы коснулись ключицы, спустились на плечо, а грубые ладони сжали соблазнительные бедра. Персефона подалась ближе, чувствуя как сильно возбужден Ниалл. Ей было жарко, свет, что охватывал его тело, оставлял на ней небольшие ожоги. Это приводило ее в восторг, захотелось его всего без остатка, чтобы он принадлежал только ей, чтобы со сладких губ срывалось только ее имя.

— Я хочу тебя, Персефона, — прохрипел Ниалл.

Он дернул полы ее рубашки, отчего пуговицы оторвались и хрустальной крошкой рассыпались по полу. Тонкая ткань соскользнула с нежной кожи и рухнула вниз. Грудь Персефоны соблазнительно вздымалась, между ног стало невыносимо жарко и влажно. Пальцы Бога рывком приподняли бедра девушки, чтобы расстегнуть свои брюки. Сердце Персефоны в нетерпении выпрыгивало из горла, руки подрагивали, а губы ловили сладость его кожи. Морской аромат заполнил легкие, ладонь запуталась в его платиновых локонах. Ниалл отодвинул насквозь промокшее белье Персефоны и пальцы скользнули внутрь. Она ахнула, тело словно ударило током, голова запрокинулась, руки сильнее вцепились в плечи Бога. Боль должна была отрезвить его, но Повелитель Света наслаждался болью. Он хотел эту хрупкую девочку целиком, думал не сдержится и возьмет ее в ту же секунду, но ему хотелось, чтобы она кричала его имя, чтобы плавилась в сильных руках, чтобы просила его не останавливаться.

— Ниалл! — всхлипнула Персефона и задрожала. Волна удовольствия накрыла ее с головой, ударила током, заставляя тело вздрагивать от каждого касания. Горячий язык Ниалла скользнул по шее вверх, губы впились в ее. Ему нужна была черничная сладость, помутившая рассудок, горячий выдох удовольствия, сорвавшийся с них.

Ниалл развернул девушку спиной к себе, стянул юбку и белье, а затем рывком посадил на свои бедра. Она вскрикнула, вцепилась в его ладонь, лежащую на ее животе и запрокинула голову назад. Ниалл прижался горячей грудью к ее спине, едва взмахнул рукой и перед Персефоной появилось зеркало