Напарник ректор, или Характер скверный, неженат! - Татьяна Булгава
— Я понял, — он улыбнулся — по-настоящему, не краешком губ. — Ты посмотрела на меня. Твои глаза сказали всё.
— Мои глаза — предатели.
— Самые честные в мире.
Он снова поцеловал её, потом отстранился.
— Нам пора вниз. Ужин простынет.
— Пусть простывает, — сказала Гелла. — Я хочу ещё немного побыть здесь. С тобой. Со звёздами.
— Хорошо.
Он обнял её, укутал своим плащом, и они сидели на подоконнике, глядя на ночное небо, пока луна не поднялась высоко.
Тени вокруг них не шептались — они молчали, уважая тишину.
Вернулись они за полночь. Лисса, которая ждала их в гостиной ректорского крыла, увидела заплаканное лицо Геллы и тут же вскинулась.
— Кто обидел? Я ему…
— Всё хорошо, Лисса. Я просто… выдохнула, — Гелла устало улыбнулась. — Завтра буду как новенькая.
— Точно?
— Обещаю.
Лисса подозрительно посмотрела на Омэна, но тот молча кивнул.
— Ладно, — сдалась она. — Идите спать. Завтра трудный день. Ну, как обычно.
Она ушла.
Гелла повернулась к Омэну.
— Твоя комната или моя?
— Моя больше. И кровать шире.
— Это предложение?
— Это констатация факта.
— Тогда констатируй, что я согласна.
Он взял её за руку и повёл в свои покои.
Тени, следовавшие за ними, тихонько шептались, но Гелла уже не боялась их шёпота. Она знала: они охраняют её сон.
Этой ночью Гелле снилась лаборатория, новая фиолетовая ампула и Омэн, который улыбался — не краешком губ, а открыто, по-мальчишески. Она проснулась с чувством, что завтра будет лучше, чем вчера.
Потому что она не одна.
Потому что её любят.
Потому что она — алхимик-тактик, и она справится со всем, что принесёт жизнь.
Глава 30. Первая ночь
Глава 30. Первая ночь
Они вошли в спальню, и Гелла почувствовала, как воздух стал густым, как патока.
Горел только камин. Пламя лизало поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Тени — везде: они обвивали карниз кровати, струились по полу, ластились к ногам. Но сейчас в них не было угрозы. Было обещание.
Гелла остановилась у двери, не решаясь сделать шаг. Комната была огромной — с высоким потолком, тяжёлыми шторами и кроватью под балдахином. Кроватью, на которой ей предстояло провести ночь. С ним.
— Ты дрожишь, — сказал Омэн, закрывая дверь. Его голос был низким, почти грудным.
— Это от холода.
— Здесь жарко.
— Тогда от волнения.
Он подошёл и встал так близко, что она чувствовала жар его тела. Он не касался — просто стоял, смотрел сверху вниз, и от этого взгляда у Геллы подкашивались колени.
— Хочешь, я уйду? — спросил он, хотя его глаза говорили обратное.
— Нет, — выдохнула она. — Не уходи.
И тогда он поцеловал её.
Не так, как в оранжерее — украдкой, торопливо. И не так, как в лаборатории — осторожно, боясь сделать больно. Сейчас он целовал её так, будто хотел выпить до дна. Глубоко, медленно, с какой-то пугающей нежностью, от которой у неё перехватило дыхание.
Его руки легли ей на талию, скользнули выше, под лопатки. Гелла выгнулась навстречу, её пальцы вцепились в его плечи. Сквозь ткань рубашки она чувствовала жар его кожи — и хотела большего.
— Омэн… — прошептала она, когда он оторвался от её губ и принялся целовать шею, ключицы, впадинку над грудью.
— М-м-м? — Он не отвлекался. Его губы творили что-то невообразимое: горячие, влажные, они оставляли за собой дорожку из мурашек.
— Твои тени… они смотрят.
— Пусть смотрят. Им полезно учиться.
Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Гелла обвила его шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с её. Ещё никогда она не была так близко к кому-то. Так уязвима. Так свободна.
Он опустил её на покрывало — прохладный шёлк обжёг спину сквозь тонкую рубашку. Гелла потянула его за собой, и он послушно лёг рядом, нависая, опираясь на локти.
— Не торопись, — попросила она, хотя сама горела от нетерпения.
— Не буду, — пообещал он. И сдержал слово.
Он раздевал её медленно, будто снимал слои драгоценной упаковки. Сначала рубашка — пуговица за пуговицей, и каждый новый дюйм обнажённой кожи он отмечал поцелуем. Плечи, грудь, живот, бёдра. Гелла изгибалась под его губами, тихо вскрикивая, когда язык касался особенно чувствительных мест.
— Ты сводишь меня с ума, — прошептала она, запрокидывая голову.
— Ты меня уже свела, — ответил он, стягивая с себя рубашку. — Того гляди, — в его голосе проскользнула усмешка, — не знаю, как жить дальше.
Гелла провела ладонями по его груди — тёплой, гладкой, с тонкими полосами старых шрамов. Один шрам был особенно длинным — от плеча до локтя. Она поцеловала его, чувствуя пальцами биение пульса.
— Здесь больно было?
— Уже нет.
— А здесь? — она коснулась губами его шеи, ключицы, соска.
— Тебе не обязательно… — начал он, но она перебила:
— Я хочу.
Она целовала его везде, где могла дотянуться, и слушала, как его дыхание сбивается, становится чаще, тяжелее. Его руки в это время гладили её спину, бока, живот, опускались всё ниже, заставляя её выгибаться.
— Гелла, — его голос сорвался на шёпот. — Если ты не остановишься…
— Не хочу останавливаться.
Он перехватил её руки, опрокинул на спину и накрыл своим телом. Искорки страсти пробежали между ними, когда их кожа встретилась — жаркая, влажная, живая.
— Я люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза. — Запомни это. Что бы ни случилось.
— Я тоже тебя люблю, — ответила она. — Теперь никуда не денешься.
Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видели только тени. И вошёл в неё.
Гелла вскрикнула — не от боли, от полноты ощущений. Мир исчез. Остались только они: его дыхание у её уха, её пальцы, вцепившиеся в его спину, их сердца, бьющиеся в унисон. Обжигающий жар между телами. Вкус пота на губах.
Он двигался медленно, почти мучительно осторожно, но Гелла хотела большего. Она притянула его ближе, обхватила ногами, заставляя ускориться.
— Сильнее, — прошептала она. — Я не сломаюсь.
— Ты уверена?
— Я алхимик. Я знаю, что делаю.
Он усмехнулся — теперь уже не нежно, а опасно, по-звериному. И взял
