Терновый венец для риага - Юлия Арниева
— Торгил, — произнёс Коннол, положив обнажённый клинок на колено. — Ты подставил Брана. Ты вложил ему в руки меч и натравил на моего отца, и пока мой отец умирал на полу собственного зала, ты сидел в своей крепости и ждал, когда земли очистятся для тебя. Ты засылал шпионов в оба туата. Ты разорил деревни, обратил свободных людей в рабов, и когда тебе показалось, что мы слабы, пришёл забрать то, что осталось. За каждого убитого, за каждую сожжённую хижину, за каждую женщину, которую Бран и его люди... — голос его дрогнул, на мгновение, еле заметно, и пальцы на рукояти меча побелели, — я имею право снять тебе голову. Здесь. Сейчас. И ни один человек в этом зале не скажет, что я поступил несправедливо.
Торгил молчал. Его маленькие глаза, метавшиеся по залу, остановились на клинке, лежавшем на колене Коннола, и я увидела, как северянин сглотнул, дёрнув кадыком, и плечи его, до сих пор расправленные привычкой командира, осели, ссутулились, и он стал меньше, будто из него выпустили воздух.
Коннол перехватил меч левой рукой, примериваясь, и в зале стало так тихо, что я услышала, как за стеной во дворе, фыркнула лошадь.
Я шагнула вперёд и положила ладонь на клинок.
Сталь была ледяной под пальцами. Коннол поднял на меня глаза, и в серой их глубине полыхнуло бешенство, рвущееся наружу, я увидела, чего ему стоило сдерживать себя всё это время, какая ярость кипела за каменной маской, и как близко он был к тому, чтобы опустить клинок одним движением, коротким и окончательным.
— Убить их сейчас, — проговорила я тихо, но голос мой в тишине зала прозвучал отчётливо, и я знала, что слышит каждый, от Орма у двери до последнего деревенского мужика в заднем ряду, — значит уподобиться им. Бран убивал тех, кто стоял на его пути, и чем он кончил? Гнилой могилой за оврагом, которую даже собаки обходят стороной. Мы можем поступить так же. Можем снять им головы и насадить на колья у ворот, и люди будут говорить: новые риаги ничем не лучше старых, та же кровь, та же расправа, та же дикость.
Коннол смотрел на меня, и бешенство в его глазах боролось с расчётливым, трезвым умом, который мне нравился в нём наравне с горячими руками и хриплым смехом.
— А можем, — продолжила я, убирая руку с клинка, — поступить иначе. Отправить обоих под охраной к королевскому наместнику. Пусть король судит. Торгил замышлял измену, собирал войско без дозволения, нападал на земли, находящиеся под негласным королевским надзором. Это дело короны, Коннол. Если мы решим его сами, это останется разборкой двух соседей. Если решит король, это станет государственным делом, и вся страна узнает, что северные земли теперь под рукой людей, которые чтут закон, а не рубят головы в собственном зале.
Тишина висела над залом. Люди ждали, затаив дыхание, переводя взгляды с меня на Коннола и обратно, и я чувствовала эти взгляды кожей, десятки глаз, в которых смешивались жажда крови, уважение и тревога.
Коннол медленно опустил меч. Клинок лёг обратно на колено, и пальцы его разжались на рукояти, и по залу прокатился выдох, общий, тяжёлый, как будто все разом вспомнили, что нужно дышать.
— Королю, — произнёс он наконец, глядя на Торгила. — Пусть судит тот, кому положено судить. Я не палач.
Торгил выдохнул так шумно, что слышно было на другом конце зала, и плечи его обвисли окончательно, и я увидела, как затряслись его руки за спиной, связанные сыромятным ремнём. Он понял: жизнь ему оставили, но оставили для чего-то худшего, чем быстрая смерть от меча. Королевский суд означал цепи, позор, допросы, и в конце, скорее всего, ту же смерть, только медленную, публичную, на потеху толпе, с глашатаем, перечисляющим грехи, и с головой на копье над воротами Тары.
Сорша молчала до этого момента.
Когда Коннол произнёс «королю», она подняла голову, и лицо её, до сих пор неподвижное, окаменевшее в надменной маске, дрогнуло. Зелёные глаза метнулись ко мне, и в них мелькнуло что-то, чего я не видела в них ни разу за всё время нашего знакомства: страх. Настоящий, животный страх, плеснувший из-под красивой оболочки, как грязная вода из треснувшего кувшина.
— Госпожа, — выдохнула она, и голос её, обычно бархатистый и обволакивающий, сорвался на хрип. — Госпожа, прошу...
Она подалась вперёд на коленях, вытянув связанные руки, и лицо её исказилось, поплыло, теряя ту выученную красоту, которую она носила, как доспехи, и под этой красотой обнажилось другое лицо, жалкое, перекошенное, мокрое от слёз, которые она давила, давила и не могла сдержать.
— Пощадите, — просипела Сорша. — Я делала то, что мне велели. Торгил заставил, угрожал, я боялась за свою жизнь...
— Ты боялась за свою жизнь, — повторила я, и каждое слово легло на язык тяжело, горько, как камни, которые мы таскали для рва. — Когда ты соблазняла Брана и шептала ему на ухо, что пора убить старого риага? Тоже боялась? Когда женщин из моего туата обращали в рабынь, а ты ходила по башне в шелках и лисьем меху? Боялась? Когда Дейрдре ломали пальцы, а ты сидела за столом Брана и ела с серебряных блюд?
Сорша вздрогнула при имени Дейрдре, и взгляд её метнулся в сторону, к двери, ища выход, спасение, хоть что-нибудь, и не нашёл ничего, потому что у двери стоял Орм, неподвижный и молчаливый, а за ним Финтан, а за Финтаном сотня людей, и ни в одних глазах не было пощады.
— Я дала тебе шанс, — продолжила я, опустившись на корточки перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и говоря тихо, так тихо, что задние ряды наверняка подались вперёд, вытягивая шеи. — Когда выгнала тебя из этой башни после смерти Брана. Я могла убить тебя тогда, имела полное право, но отпустила. Это был твой шанс, Сорша. Начать заново. Уйти далеко, сменить имя, жить тихо. Вместо этого ты вернулась к Торгилу, нашептала ему о наших слабых стенах и привела его сюда с войском.
Я
