Добрые духи - Б. К. Борисон

— Меня преследует призрак, — констатирует Гарриет. — Я, видимо, сделала что-то ужасное, и теперь меня преследуют. Призрак.

— В общих чертах — да.

— И ты уверен, что преследовать должен именно меня?

Я щёлкаю пальцами, и у меня в ладони появляется лист бумаги. Разворачиваю его и щурюсь на неровный почерк. Изабелла, моя начальница в «Департаменте преследований и духов», предпочитает старую школу. Наши задания всегда пишутся от руки и передаются лично.

— Ты — Гарриет Йорк, да? Двадцать семь лет? Владелица «Вороньего гнезда»?

Она моргает, не сводя взгляда с места, где материализовался лист.

— У тебя лист бумаги с моим именем? — шепчет она.

— Мне его выдали, да.

— Знаешь, ты вообще никак не помогаешь развеять теорию про сталкера, дружище.

— Это не слежка, — вздыхаю я. — А преследование.

— Конечно.

— Так всё и устроено.

Каждый Призрак прошлого, настоящего и будущего Рождества получает послание от Изабеллы в последний день ноября — и вперёд. У нас есть декабрь, чтобы изменить поведение наших своенравных подопечных, иначе их ждёт жизнь в страданиях и печали. Я должен передать Гарриет следующему Призраку до кануна Рождества, иначе ей навсегда придёт конец.

Или вроде того. Мне никогда не было настолько любопытно, чтобы разбираться в деталях того, что происходит, когда моя работа выполнена.

— Начнём с начала? — спрашиваю я. — Это поможет тебе смириться с тем, что здесь происходит?

Она поджимает под себя ноги на диване. Ещё одна прядь кудрявых волос делает отчаянный рывок к свободе.

— Попробовать можно.

— Я — Призрак прошлого Рождества. Меня послали помочь тебе исправиться. Мы вспомним твоё прошлое, чтобы ты могла научиться на своих ошибках.

— Ладно… — медленно протягивает она, так что слово звучит, уже скорее, как вопрос, чем утверждение.

— Да? Отлично? Готова?

— Не совсем, — она втискивает леденцовую трость за щёку. — У меня есть несколько вопросов.

У меня опускаются плечи.

— Конечно, есть.

— Эти ошибки… — её голос смягчается. В карих глазах мелькает вспышка сожаления. Она моргает, и вспышка исчезает. — Какие?

— Всё откроется, когда мы отправимся в твоё прошлое.

— И всё?

— В целом, да.

Убеждённой она не выглядит.

— И ты уверен, что я вообще совершила эти ошибки? Что заслужила это преследование?

Я едва не тянусь за листком, всё ещё скомканным в заднем кармане джинсов, чтобы сунуть ей под нос.

«На бумаге твоё имя», — хочу я рявкнуть. — «Почему ты вообще ставишь под сомнение магию Призрака Рождества?»

Я раздражённо провожу рукой по волосам и оставляю ладонь на затылке.

— Магия решает сама. Тебя признали подлежащей спасению, если ты исправишься. Ты должна всё исправить.

Смертные всегда одинаковые. Вначале они сопротивляются — твердят, что хорошие, что не заслужили этого, но от правды не убежишь. Воспоминания не лгут.

А я не могу двигаться дальше, пока не выполню свои призрачные обязанности. У меня нет ни малейшего желания засиживаться в этом проклятом месте дольше необходимого. Я уже сто лет как застрял. Устал стоять на месте.

— Начнём, — нетерпеливо протягиваю руку я.

— Думаю, мы могли бы. Наверное, — говорит она. — Или можем подождать.

— Зачем ждать? — я едва сдерживаю стон.

— Потому что я не уверена, что это не какой-нибудь медицинский случай, и я не в настроении для преследования сегодня вечером, большое спасибо. Ты можешь отправиться обратно в тот угол моего сознания, из которого вылез, а я пойду спать и спишу весь этот вечер на странный чай с мятой.

Она хмурится и прижимает два пальца к виску.

— Или сотрясение.

— Рад слышать, что моя внешность совпадает с тем, что бы там тебе ни снилось, но это так не работает. Я не могу просто исчезнуть. Я привязан к тебе на праздничный период, пока ты не признаешь ошибки своего прошлого, и тогда я смогу передать тебя Призраку настоящего Рождества.

— Прекрасно, — почти истерично смеётся она. — Ещё больше правил.

— Да, — киваю я. — Есть процесс перехода.

«Процесс перехода» — она беззвучно произносит слова.

— Всё это очень организованно.

— Да, — признаю я. — Я тоже не так себе всё это представлял.

Когда я умер, выбора у меня не было, но, если бы и был, я бы выбрал не это. Не это до зевоты обыденное существование, когда смотришь, как другие живут свою жизнь, а сам остаёшься на месте. Преследуешь отвратительных людей. Смотришь их жалкие, горькие воспоминания.

После ста с лишним лет, проведённых в обществе худших представителей человечества, я едва помню собственную человеческую жизнь. Она вспыхивает и гаснет всплесками цвета и звука. Голубой, как яйцо дрозда. Зелёный, как морское стекло. Светло-светло-розовый. Прибой, шлёпающийся о борт корабля, и колокол церкви где-то вдалеке. Маяк на берегу.

Вспышки вместо моментов. Я потерял всё, кем был. Теперь я — вот это. Пустая оболочка мужчины, вынужденная выносить худшее в других.

Я снова протягиваю руку, раздражённый.

— Пора начинать.

Она не двигается.

— Нет, спасибо.

Я опускаю руку.

— Гарриет.

Она поднимает кружку.

— Призрачный мужчина.

— Ты не можешь избежать своей судьбы.

Она вскидывает бровь.

— О, это очень хорошая реплика.

Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Однажды я слышал, как другой Призрак прошлого Рождества так сказал. Всегда казалось, что звучит мощно.

Похоже, нет.

— Что мне сделать, чтобы ты взяла меня за руку?

Её взгляд скользит по моему плечу и вдоль всей руки, оценивая. Быть призраком — значит почти никогда не быть увиденным, уж тем более — рассмотренным. Ощущение непривычное. От её медленного, изучающего взгляда по позвоночнику пробегает странное, острое осознание.

Пальцы чуть дёргаются.

Она резко возвращает взгляд к моему.

— Я бы хотела поговорить с твоим начальством, Призрак прошлого Рождества.

— Только не это. Пожалуйста, не будь такой.

Она смеётся. Яркий, резкий взрыв смеха вырывается из неё, как залп. Она смеётся так, будто для этого и создана, и этого достаточно, чтобы я на секунду усомнился в собственных намерениях.

— Тогда поговори сам со своим начальством, — говорит она, всё ещё улыбаясь. — И так ты сможешь убедить меня заглянуть в своё прошлое или что ты там собираешься со мной делать, — она снова натягивает на себя сброшенный плед, заворачиваясь в него, будто норный зверёк. Щёки розовые, губы — цвета красной карамельной яблочной глазури. Она словно сливается с огоньками на своей ёлке — вся такая яркая и разноцветная. Чуть потрёпанная по краям. — Если ты снова появишься завтра, может, я поверю, что это был