(Не) зажигай меня - Марианна Красовская
— Разумеется, — кивнул Василевский. — Давайте сюда ваше послание. Виктория… скажите прямо! Вас удерживают силой? Если так, клянусь, мы не оставим вас в беде.
Он говорил совершенно серьезно. Но что он может сделать? Пойти на Степь с войском? Обратиться с прошением к государю? Собрать ополчение? Я давно поняла, что Славия — страна стариков. Эти кнесы, которые когда-то были немалой силой, никак не хотели признать, что их время истекло, и уступить дорогу молодым. Маги — это, конечно, хорошо. Исельское хозяйство, безусловно, нужно. Но на одной магии далеко не уедешь. Взгляните на Степь: здесь нет магов, зато есть современная ирригационная система. И теперь есть рис, рожь и пшеница. А в Славии всё по старинке: погоду регулировали кнесы. Даже дед, который раньше считался хитрецом, не понял: он не отправил дядько Ярослава учиться, а привязал его к земле.
— Не нужно меня спасать, кнес, — наконец, вздохнула я. — Поздно уже. Успокойте лучше деда. Я, как видите, вполне себе жива и здорова.
— Как знаете, барышня, как знаете, — вздохнул Василевский. — Что ж, смею вам сказать, что Аяз-Кимак не такая уж плохая партия. Юноша он разумный, да и вообще… Степь уже не та.
Что он имел в виду, я так и не поняла. Главное, письмо забрал. От лепешки, кстати, тоже не отказался. Ничего. Пусть Славия еще пораскачивается. У Степи зато будет время прочнее встать на ноги.
Василевский отправился дальше по своим кнесовым делам, а я занялась рисом. Я и сама не знаю, чего я хочу, если честно. Привычные дела помогают мне выкинуть из головы дурные мысли.
Это ведь навсегда. Я сама себя привязала к Аязу. Он и вправду ни к чему меня не принуждал. Более того, у меня была возможность всего этого избежать. До исхода лета не так уж и много времени — что мне стоило потерпеть? И даже про оборотневу природу кричать глупо. Не природа это, а клятое женское любопытство. В Галлии есть поговорка: «любопытство мышку сгубило». Вот и я, как та мышка, сама прыгнула в лапы коту. Стоило ли оно того? Я не увижу больше гор, не потанцую на балу. Скоро придет зима — никуда от нее не денешься. Вряд ли жизнь в шатре в морозы будет легка и приятна. Я читала, что в Степи зимой бывает настолько холодно, что замерзают целые семьи. Каким местом ты думала, Виктория, когда выбрала такую жизнь? Уж явно не головой!
28
— О чем задумалась, голубка моя? — спросил Аяз, притягивая меня к себе. — Брось ты свои котлы, пойдем прогуляемся. Эмирэ присмотрит.
Прогуляться и правда стоит, пока я не начала есть себя поедом. Аяз хитрый. Не зря его змеем прозвали. Как он ловко всё устроил — и украл меня, и отца убедил, и своей сделал. Не для того ли он со мной спорил, чтобы я сама дала то, что ему нужно? Быстро же он догадался, что я упрямая и всё наоборот делаю. Не ласкою добивался, а коварством. Да я сама хороша — с радостью в его сети поплыла. На себя и сердиться стоит, не на него.
Степняк таскал меня от одного навеса к другому, скупая всё, на что глаз упадёт. Сорочки, пару новых шлепанцев, звонкие браслеты, серьги с искрящимися камнями, налобную ленту, расшитую речным жемчугом. Хотел, чтобы я полушубок овчинный примерила, но я заартачилась. Против моей воли глаз цеплялся за то, что раньше я замечать не хотела: за заплаты и грязь на шатрах, за объедки и кости, бросаемые прямо на землю, за натруженные, морщинистые руки степнячек, за высокомерие мужчин по отношению к своим женщинам.
Встретили мы и Тамана-дэ. Рядом с ним стояла какая-то молодая женщина — пока молодая — и, улыбаясь, что-то говорила ему, смело положив руку на плечо. Наученная горьким опытом, поинтересовалась у Аяза:
— Это его сестра? Племянница? Дочь?
— Нет, — сквозь зубы ответил Аяз. — Это не родственница.
Вот так. Сколь бы прекрасна не была Наймирэ, хан позволяет другим женщинам себя завлечь. Пусть между ними, возможно, и нет ничего больше, чем прикосновения и улыбки, но за Наймирэ мне больно, как за себя. Не заслужила она этого.
Сегодня Аяз говорит, что любит меня. А завтра его завлечет та, которая красивее, моложе и не такая упрямица, как я. А всю жизнь ловить внимание мужчины и жить лишь им одним — это не для меня. Я не степнячка. Я — леди Оберлинг. Девушка, к ногам которой пал сам король Галлии, известный своими высокими моральными принципами.
Лавка с кухонной утварью ненадолго развеселила меня. С хищной радостью вцепилась я в сковородку и со стонами восторга перебирала чашки и тарелки.
— А я-то покупаю ей драгоценности, — хохочет рядом Аяз. — А надо было сковородку! Вот я баран!
С сожалением я отхожу от лавки, впрочем, не выпуская из рук сковороду.
— Что же ты? — удивленно спрашивает степняк. — Давай купим чашки! И блюдо! И эти голубые тарелки — они же понравились тебе?
— Зачем? — пожимаю я плечами. — Куда я их поставлю? Сложу в подушку? У меня даже шкафа нет… Вот сковородка — это вещь!
Аяз замолк, о чем-то раздумывая, а я оглядывалась вокруг. Сколько народу! Я никогда не видела столько степных мужчин разом! Обычно в стане были одни женщины. И гостей я вроде не вижу. Что бы ни говорили, а никаких кнесов, кроме Василевского, я пока не встретила, может быть, они в толпе затерялись? А вот эта голова, возвышающаяся над толпой, мне определенно знакома, да-да!
— Герхард! — закричала я, дергая Аяза за рубаху. — Там Герхард!
— Я видел, — сдержанно ответил мне степняк. — И что с того?
— Как что? — удивилась я. — Он же наверняка меня ищет. Это же мой Герхард!
— Я запрещаю… — начал было Аяз, но я, уже не слушая его, бросилась вслед за огромным медведем.
Догнать его было непросто — уж очень много народу, и меня совершенно не видно и не слышно в толпе. Хорошо, что он — будто ель-великан среди березовой рощи! Добежала, дернула за рукав. Герхард повернулся и уставился на меня, словно на призрака.
— Будь я проклят, живая! — заревел он, стискивая меня в объятиях. — Виктория, слава богине!
Он вертел меня и осматривал со всех сторон, словно желал убедиться, что я не
