(Не) зажигай меня - Марианна Красовская
Меня будто кипятком окатило с ног до головы. Полная луна будоражила кровь, огонь внутри ревел и гудел. Остановиться? Струсить? Да ни за что! Приподнялась, медленным движением через голову стянула с себя рубашку — своего тела я не стеснялась нисколько. Перед ним — не стеснялась. Я красивая, молодая — а в его глазах так и вовсе совершенство. Аяз шумно выдохнул сквозь зубы и, стиснув пальцами мои бедра, потянул на себя. Ни слова не было сказано — только его тяжелое дыхание и мои всхлипы, а затем слабый вскрик боли нарушили тишину ночи. Он поцелуями осушил мои слезы, но останавливаться и не подумал, да и я бы не позволила…
Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, сплетясь руками и ногами, не в силах друг от друга оторваться. Сердца бились в унисон. Дыхание смешивалось. Счастье, поделенное на двоих, ощущалось так остро, что я догадывалась: эта ночь — самое лучшее, что случалось со мной в жизни. Первая — но, надеюсь, что не последняя.
— Ты в порядке? — наконец, не выдержал Аяз.
Было видно, что его действительно это тревожит.
— Мне хорошо, — прошептала я. — Кажется, я счастлива.
— Прости, я был груб… Нетерпелив… Ты плакала!
Я приподнялась и поцеловала его в губы: чтобы не говорил глупостей.
27
На огромном поле устанавливали шатры и раскладывали покрывала. Хумар-дан — не столько праздник, сколько ярмарка. Единственный день сейчас, когда в Степь пускают славских кнесов и вообще приветствуют гостей. Для меня Аяз поставил не шатер, а навес (так он назвал половину шатра): начинался сезон дождей, а мне готовить пищу. В помощь мне отдали Эмирэ — младшую сестру Аяза. Муж тоже не сидел без дела: рубил для меня мясо, таскал мешки с мукой и крупами, воду. Синяк под глазом у него почти совсем прошел — если солнце на лицо не падает, то незаметно. Я начала печь лепешки прямо с утра: после нарублю зелени, сыра и орехов и заверну в них. В моем распоряжении сразу три больших очага, на которых стоят огромные котлы: с похлебкой, с травяным отваром, с рисом. Другие женщины тоже что-то варят — у нас целый ряд, где можно купить еды.
Есть ряды с яркой, разноцветной одеждой, есть с обувью, есть с дублеными шкурами и овечьими полушубками. Где-то стоят лавки с украшениями, с посудой, с оружием… Ржут кони, блеют овцы, мычат коровы — ах, эти восхитительные звуки ярмарки — совсем как дома!
Женщины Степи отличаются от галлиек только экзотической внешностью и необычной одеждой. Они смуглые, с узкими черными глазами и черными волосами. Жаркое солнце высушивает их, будто курагу: полные встречаются редко, в основном, женщины постарше худые и с морщинистыми лицами. Эмире, небольшая и худенькая девочка, намотала себе на бедра несколько шалей: девушки в теле считаются более красивыми. Она уже присматривает себе жениха, точнее — её присматривают. Дочь хана — завидная невеста.
Аяз тоже — объект вожделения степнячек. Возле нашего навеса нет-нет, да и появляются молодые, красивые: сахарно улыбаются, кокетливо стреляют черными глазами, покачивают бедрами в шальварах, звенят браслетами. И им, как поведала мне сестрица Аяза, совершенно неважно, что у него уже есть жена. Степной бог разрешает иметь четырех — если, конечно, сможешь их прокормить. А уж про наложниц и говорить нечего — кто их считает?
У хана постоянных наложниц нет, но местные женщины готовы на всё, чтобы завладеть его вниманием. Наймирэ, безусловно — самая красивая: у нее нежная кожа без единой морщинки, грива волос до пояса, глаза, подведенные черной краской, кажутся просто огромными. А какие у нее руки — гладкие, смуглые и сильные. Она нарочно демонстрирует их красоту, нося рубашки без рукавов. На кисти до самых локтей нанесен узор хной. В отличие от остальных женщин, она не нуждается в дополнительных украшениях: ни бус, ни браслетов, ни серег, ни налобной ленты; даже елек и шальвары самые простые, серого цвета. Ярким пятном только шелковый алый кушак с золотой бахромой и невероятной красоты вышивка на рубашке. Она словно белая горлица среди сизых голубей: как можно глядеть на других в ее присутствии? Но ведь откуда-то взялись эти три «лишних» ребенка хана?
Наймирэ ходит одна. Ее не сопровождают кумушки или бабки, как прочих женщин.
Я спрашиваю ее, почему так.
— Жена хана неприкосновенна, — пожимает плечами женщина. — Никто не посмеет даже посмотреть на меня косо.
— А на меня? — интересуюсь я.
— Я бы на твоем месте больше волновалась, не посмотрит ли кто на Аяза, — усмехнулась Наймирэ. — Ни у одного шатра нет столько юных прелестниц. Кстати, мне кажется, или у тебя на ладонях совсем не те знаки, которые я рисовала?
Я заливаюсь краской до самых ушей, щеки пылают. На моих ладонях отчего-то появилась вовсе не подкова, а свернутая в спираль змея. Забавная это вещь — брачные метки. У Оберлингов они в виде волчьего следа, у Браенгов почти такие же — отпечаток лапы рыси. У бабушки Линды и деда — простые круги один в другом. Дед говорил — это как бы круги на воде. У Волчеков тоже волчий след, только другой формы.
— Аяз-Кимак, — кивает Наймирэ, разглядев мои ладони. — Неожиданно. Кажется, у нас новый род. Не быть Аязу ханом с такими метками.
Не быть так не быть — больно надо. Работа у хана нервная, жена его почти не видит. Только по ночам и появляется. Нет, ночь, конечно, тоже хорошо — очень хорошо, если честно. Но и день — бесценен.
То, что произошло у реки, мы старательно замолчали. Куда делись тела, я спрашивать не хотела — для чего мне лезть в мужские дела? То, что было ночью, тем более не обсуждалось: достаточно с нас выразительных взглядов, касаний рук будто невзначай, украденных поцелуев. Да и что об этом говорить, когда на наших ладонях появились брачные метки?
Аяз-Кимак. Каждый второй мужчина называл его именно так. Кимак на их древнем языке обозначает «змей». Я, оказывается, очень прозорлива. Именно таким он мне
