Там, где крадут сердца - Андреа Имз
Последовала пауза. Волшебник надул губы:
— Вряд ли.
— Может, попробуете?
Сильвестр подошел ко мне. Я заставила себя не попятиться.
— Можно? — спросил он.
— Что — можно? — выговорила я, хотя от вожделения у меня свело горло.
Волшебник жестом указал мне на грудь. Что за… Но я тут же выругала себя: я совсем потеряла голову от любви. Вряд ли он сейчас разорвет на мне лиф, если уж раньше этого не сделал. Он хочет забрать мое сердце.
— Это больно? — прошептала я.
— Что? — Сильвестр, кажется, удивился. — Нет. Я хочу взглянуть на заклятие. Иногда можно… Доверься мне, пожалуйста.
Я закрыла глаза. Услышала, как зашуршала дорогая материя, — это волшебник поднял руку — и почувствовала, как мне на ребра легла его ладонь. Я чуть не застонала, но успела сдержаться.
— Странно, — сказал волшебник совсем рядом, и его дыхание коснулось моей щеки. — Оно… запутано. Много нитей, и все перепутаны. И я не знаю, как их распутать.
Он отступил, и я открыла глаза:
— Значит, служить мне у вас в кухарках вечно. Или умереть. Я обречена, да?
Сильвестр шевельнул губами, но ничего не сказал.
— Я приду потом, заберу тарелки. — Я повернулась со всем достоинством, на какое только была способна.
— Постой, — сказал волшебник, и я остановилась. — Я не собираюсь срывать твое сердце. Сестра…
— Ваша сестра, когда явится снова, тут же поймет, что мое сердце все еще при мне, и сорвет его сама. Останусь — мне конец, уйду — мне тоже конец.
— Обещаю, я не стану забирать от твоего сердца сам и не позволю забрать своей сестре. — Волшебник снова сел на черный трон и сжал подлокотники. — Если бы я знал, как освободить тебя, я бы это сделал.
— Почему вы не можете этого сделать? Должен же быть какой-то способ.
— Нас ему не учили. Не было необходимости. — Сильвестр поднялся и снова пошел ко мне, словно чтобы удержать.
— Но это не значит, что способа нет! — уперлась я. — Можно же попробовать! Если можно наложить заклятие, то его и отменить можно! Разве нет? — Я взбесилась: неужели я никогда не освобожусь?
Волшебник остановился.
— В старых сказках чары может разрушить поцелуй, — не думая сказала я — и покраснела как свекла, когда до меня дошел смысл сказанного. Теперь волшебник наверняка решит, что я хочу, чтобы он меня поцеловал; да, я хотела, чтобы он меня поцеловал, но мне не хотелось, чтобы он знал о моих желаниях. Но было уже поздно.
Какое-то время он смотрел на меня, а потом придвинулся ближе. Я оцепенела.
— Вы не… — начала было я, но продолжить не успела: он с серьезным выражением наклонился ко мне и коснулся моих горящих губ своими, прохладными и сухими.
Мой первый поцелуй. Сравнивать было не с чем, но я могла представить себе, что поцелуй волшебника затмил бы все остальные.
Если до этого я покраснела, то теперь, наверное, моя краснота приняла малиновый оттенок. Сердце стучало на губах, которые стали неестественно чувствительными, словно под холодным ветром.
Наши губы разъединились. Волшебник смотрел мне в глаза; он явно не испытывал ни малейшего смущения.
— Не помогло, — констатировал он.
— Ну, я… — Тут я поняла, что понятия не имею, как закончить фразу. Надо убираться, пока я не выставила себя еще большей дурой. — Ну, я пошла спать, — сказала я наконец. — Если соберетесь поджечь что-нибудь еще, не стесняйтесь, щелкайте пальцами, только к утру приберитесь.
Сильвестр ничего не ответил, а по его лицу я ничего не поняла. Я оставила его в одиночестве, чуть не плюясь от злости.
Глава 13
В ту ночь я плакала, пока не уснула. Да и как было не плакать. Мой первый поцелуй оказался без любви, даже без малейшей душевной склонности — просто проверки ради. Для волшебника он ничего не значил, а для меня он значил все.
Я плакала над моим заколдованным сердцем, над несчастливым рождением, над Па; плакала, понимая, что заперта здесь, и нет для меня возможности вырваться, а все по вине волшебного делателя, которому я ни для чего не нужна.
Я, как всегда, оказалась случайностью. Меня не должно было зацепить, я не должна была оказаться здесь; да что там, я всегда считала, что вообще не должна жить. Я с таким пылом предавалась жалости к себе, что насквозь промочила слезами черную подушку. Дом тут же волшебным образом высушил ее, и ткань снова стала сухой и прохладной.
От этого мне стало еще паршивее: даже мои слезы ничего не значат, никак не действуют на пугающе пустую черноту Дома — и на сердце волшебника. Корнелий свернулся у меня над головой, и его хвост лежал на моей шее, как шарф; кот мурлыкал изо всех сил, чтобы отвлечь меня от слез.
Ночь я провела, сами понимаете, кое-как; мысли мельтешили, как муравьи. Может, сбежать? Вернуться домой, к Па. Но с чего мне должно полегчать, как только боль в сердце снова настигнет меня? И часа не пройдет, как я приползу назад, умоляя, чтобы мне снова позволили прислуживать волшебнику.
У меня оставалась одна надежда: что Сильвестр все же потрудится разобраться, как снять заклинание, и как-нибудь облегчит мое положение (в чем я сильно сомневалась).
А может, я надеялась, что он просто довершит начатое, заберет у меня сердце и положит конец моим страданиям раньше, чем до меня доберется его сестра. Но что, если Зацепленные правы? Вдруг они нашли действенное средство? Эти люди быстро становились в моих глазах единственной надеждой.
Еще я думала про слугу волшебницы. Колина. Под конец в нем все же мелькнули какие-то остатки человеческого. Может, он сумеет мне помочь? Или я смогу помочь ему, если найду средство. Ведь попробовать-то можно?
Проснулась я без какого бы то ни было разумного плана, зато с мучительной головной болью, отчего одевалась ворча и брюзжа; Корнелий мяукнул, и я бросила на него сердитый взгляд. Когда я топала на кухню, Дом постарался не путаться у меня под ногами: полы сделались исключительно гладкими, по дороге меня не подкарауливали никакие препятствия, а чайник на плите закипел с невиданной скоростью. Я заварила себе такой крепкий чай, что там могла бы раствориться ложка, и залпом выпила всю чашку, глядя в огонь.
— Ты чего злишься? — спросил Корнелий.
— Эта сиятельная девка в оборочках велела своему братцу сорвать мое сердце, и он послушается. Не сегодня-завтра. Или она сама это сделает.
— Не сорвет. Ты ему нравишься.
— Я его забавляю, — поправила я Корнелия, — да и то лишь иногда. Похоже, если она на него насядет, у него не останется выбора. Или король его заставит.
— Значит, ты уходишь. — Кот смотрел на меня круглыми глазами, в которых, как мне показалось, читалось слово «бекон».
— Не знаю. Но подумываю. Я даже не знаю, смогу ли уйти, но попробовать надо. Наверняка Дом после моего ухода будет снабжать тебя беконом, ты же его распробовал.
— Не в беконе дело. — Корнелий быстро вылизал грудку — как всегда в минуту смущения. — Может, возьмешь меня с собой?
— Ты хочешь уйти со мной? — изумилась я.
— Я не хочу оставаться здесь.
— Но ты же говорил, что здесь неплохо.
— Неплохо. Но и не хорошо.
— Путь неблизкий. И наш деревенский дом совсем не похож на это черное великолепие.
— Ну и что. Я хорошо ловлю мышей. Наверное. — Корнелий помолчал. — Честно сказать, не знаю, справлюсь ли я теперь с настоящей мышью. Давно не тренировался.
— У нас мясная лавка.
— Великолепно. — У кота засветились глаза. — Столько мяса!
— Это верно. — Я все еще не могла оправиться от удивления. — Что ж, если я соберусь уходить,
