Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона - Лия Совушкина

Мари, как заклятие, повторяла: пустоты не бывает надолго — дом дышит, и дышит вперёд, впуская новые голоса, новые привычки. Мне хотелось ей верить, но особняк был похож на зверя, притаившегося в траве: живой, тёплый, растерянный и подозрительный. Я ощущала это даже кожей — что стены отслеживают каждый жест, но пока не решаются доверять, будто ждут, что вот‑вот случится непоправимое.

Слуги, которых мы подобрали с такой тщательностью, реально были хороши: тихие, заботливые, сдержанно улыбчивые. Они быстро наладили быт, но каждый день я замечала, что рука у кого‑то дёргается, когда посуда звякает чуть громче, чем нужно, или что кто‑то испуганно переминается в дверях, если с чердака вдруг доносится стук. Эхо здесь хранило слишком много. И я сама ловила себя на мысли: хватит лишь тени в зеркале — и я уже смотрю через плечо, убеждаясь, что одна. Это архиглупости, почти детские, но слишком много лет дом был болен, чтобы теперь поверить в его внезапное выздоровление.

Тонкое утро, серебро на косяках окон, завтрак пах мёдом и карамелью. Я едва переступила порог спальни и сразу приметила Мари. Она стояла у шкафа, сжимая в руках, что-то тканевое, и по её лицу бегали слишком быстрые, беспокойные тени.

— Что случилось? — спросила я, подойдя ближе. В её руках оказалось платье, моё любимое — полотно цвета спелой груши, слишком летнее для этой погоды.

Её губы дрогнули, прежде чем она развернула ткань: по боковому шву, насквозь, шла тонкая аккуратная прорезь. Настолько искусно, что, если не знать — не найдёшь, не заметишь ни глазами, ни пальцами. Она коснулась разреза ногтем, и мне показалось: платье вздрогнуло вместе с ней.

— Если бы вы надели, — голос её едва шевелился, — и потянули руку, или поднимались по лестнице, ткань бы разошлась полностью. Любое неосторожное движение — и вы бы оказались обнажённой. В саду, на крыльце, где угодно.

Я зажала рот ладонью. По телу прошла волна испуганной дрожи, которая заставила передернуть плечами. От осознания возможного происшествия стало дико неуютно и страшно.

— Может быть, это… просто случайность? — попыталась я, цепляясь за абсурдную надежду на неосторожный стежок.

— Нет, — Мари встретила мой взгляд и не отпустила. — Это делал кто‑то, кто умеет прятать работу так, чтобы никто не догадался.

Мой внутренний холод словно порывом ледяного ветра скользнул по позвоночнику. Это не был кто‑то из новых слуг. Почерк привычный — ложь, спрятанная среди обычного быта.

— Мари… — дыхание вышло рвано, — не рассказывайте об этом никому. Особенно Люми и милорду.

— Как скажете. — Кивнула девушка, кусая губу. — Но, Лили… это не первый странный случай…

Я напряглась, до рези в висках.

— Что ещё?

— Один из новых мальчишек вчера заметил: дверь в вашу комнату ночью была приоткрыта. Хотя вы точно уходили и закрывали её… так ведь?

Сцена встала перед глазами отчётливо — уходящий за мной свет, поворот ключа, короткий щелчок в тишине.

— Может, плохо повернула замок, устала… — оправдывалась я.

— Нет, — Мари качнула головой и выдохнула, будто уже жалела о сказанном. — Ключ торчал снаружи, его нашли в замке с самого утра.

Я зацепилась взглядом за пыль на подоле платья. Всё тело стало ледяным, как в первые дни лихорадки. Это не случайность, а предупреждение — тонкое, как порез по шелку.

Дориану я не сказала — пусть дом площадью с целый мир держит на себе только одну тревогу за раз. Ему и так хватало забот: даже сквозь улыбку в вечернем свете было видно, как он вершит ежедневно незаметные войны. Поэтому я взяла Люми за руку и повела на уроки — улыбаясь, словно ничего не произошло. Сегодня малышка была необычайно оживлённой, всё время прижимая к себе Пятнышка.

— Лили, можно сегодня уроки начать позже? — спросила она, когда мы вошли в библиотеку.

— Позже? Ты хочешь прогулять? — я прищурилась.

— Не прогулять… просто… — замявшись, малышка понизила голос. — Папа обещал пораньше освободиться. Я хотела показать ему рисунок.

Я улыбнулась.

— Тогда мы успеем и уроки, и рисунок.

Она фыркнула.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это правда, — я подмигнула.

Люми засмеялась, и на миг тревога ушла.

Уроки прошли спокойно. Малышка старалась, но отвлекалась каждые несколько минут — смотрела на дверь, проверяя, не идёт ли отец. Я делала вид, что не замечаю. Когда мы закончили, она выбежала из библиотеки искать его, а я осталась собирать книги.

И почувствовала — резко и отчётливо — что не одна. Оглянулась, внимательно всматриваясь в тени в углах. Пусто. Но ощущение… оставалось. Я шагнула к дверям — двери вели в длинный коридор. И в этот момент ветер дёрнул шторы, где-то хлопнула дверь — и я услышала быстрые шаги.

Кто-то спешно уходил. Сердце болезненно ударило. Я выглянула — успела увидеть лишь тень за углом.

— Эй! — бездумно выкрикнула я.

Коридор ответил тишиной.

Вечером случилось кое-что ещё. Я спускалась по боковой лестнице, держа поднос — Мари попросила отнести Дориану чай, он задержался в кабинете.

Лестница была пуста, утопала в полумраке: мягкое вечернее золото не доходило до половины пролёта. Шаги мои отдавались глухо — дерево пружинило под ногами, и я, задумавшись о сегодняшних делах, не сразу заметила, как под каблуком что-то предательски скользнуло. Всё произошло слишком быстро: весь мир дёрнулся, искривился на секунду, а рука рефлекторно вцепилась в перила. Тяжёлый поднос ударил о ступеньку, чашка, ускользнувшая из пальцев, разбилась вдребезги. Горячий чай выплеснулся мне на ладонь — кожа вспыхнула от боли.

Сквозь обжигающую боль я заметила на двух ступенях тонкий, едва различимый слой мелкого блестящего песка. Он был рассыпан намеренно — совсем чуть-чуть, но как раз достаточно, чтобы поскользнуться. Такая мелочь в неприметном углу, которую легко не заметить, спеша вниз по делам.

Медленно присела, изучая, подцепила крупинку ногтем: мокрая, острая, будто кварцевый порошок. Настороженность окатила меня ледяной волной: кто-то очень хорошо знал дом, привычки, моменты, когда я одна. Кто-то хотел, чтобы я не добралась до конца лестницы — или добралась не на своих ногах.

Сверху раздался голос, прохрипевший тенью по стенам:

— Лили?

Я обернулась: Дориан стоял на площадке, полускрытый в сумраке, но глаза отражали свет остро