Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Он сказал это так, будто описывал редкое, почти мифическое существо.
— Это… плохо? — спросила Элис, не понимая, куда он клонит.
— Это невыносимо, — повторил он. — Потому что это заразно. Вы заставляете меня иногда… чувствовать это. Камень под ногами. Холод воды. Запах сирени, который ещё не выцвел в памяти, а реально висит в воздухе. Вы напоминаете мне, что мир состоит не только из теней и эха. И это… болезненно. Как свет для глаз, долго пробывших в темноте.
Элис молчала, потрясённая откровенностью его слов. Он не говорил о любви. Он говорил о простом, физическом присутствии. И о том, как это присутствие ранит его, привыкшего к призрачному существованию.
— Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказала она.
— Я знаю, — он встал, отряхивая несуществующую пыль с брюк. — В этом и есть самый невыносимый парадокс. Вы приносите боль, просто будучи собой. Самой нормальной, самой живой вещью в этом месте. И… — он запнулся, как будто слова давались ему с трудом, — и я начинаю понимать, что, возможно, какая-то часть меня по этой боли… скучает. Идиотизм, не правда ли?
Он не ждал ответа. Он просто повернулся и пошёл назад по тропинке, оставив её сидеть у поющего ручья с сердцем, полным смятения и какой-то странной, щемящей нежности.
Элис вернулась в дом позже, уже в сумерках. Она принесла с собой несколько веточек сирени — тех самых, чей запах он упомянул. Фиолетовые, тяжёлые гроздья, пахнущие так густо и сладко, что перебивали даже запах старого дома.
Она не стала нести их ему. Она поставила в простую стеклянную вазу в холле, на том самом столике, где обычно лежала почта (которой не было уже сто лет). Пусть запах встречает его, когда он будет спускаться по лестнице. Пусть это будет ещё одно маленькое, «невыносимо земное» вторжение.
Людвиг, проходя мимо, остановился, понюхал воздух и посмотрел на букет. На его лице мелькнуло что-то вроде одобрения, быстро сменённого привычной озабоченностью.
— Сирень, — произнёс он. — Мастер… терпеть не мог сирень в доме. Говорил, её запах слишком навязчив. Напоминает о весенних балах. Которые больше не повторятся.
— Может, сейчас напомнит о чём-то хорошем, — сказала Элис.
Людвиг покачал головой, но вазу не убрал.
Позже, когда Элис поднималась в свою комнату, она услышала, как из кабинета графа доносится тихий звук. Не музыка. Не речь. Просто… звук. Будто кто-то тяжёло вздохнул. Или тихо, очень тихо рассмеялся. Она не могла понять.
В своей комнате она села у окна и смотрела на темнеющий сад. Она думала о поющем ручье, о его словах. «Невыносимо земная». Это была не похвала. Это было признание её силы. Силы жизни, которая, как оказалось, могла быть такой же мощной и пугающей, как любое проклятие.
Он скучал по боли от жизни. Значит, он ещё не совсем превратился в тень. Где-то внутри ещё тлел уголёк, который мог обжечься. И её задача, как она теперь смутно понимала, заключалась не в том, чтобы потушить этот уголёк, а в том, чтобы осторожно раздуть его, подбрасывая «невыносимо земные» дрова: запахи, звуки, вкусы, простые разговоры. Даже если это будет больно.
Она посмотрела на свои руки — рабочие, не идеальные, со следами от крапивы и пореза от кухонного ножа. Земные руки. И улыбнулась. Хорошо быть невыносимой. Особенно для того, кто слишком долго выносил невыносимое в одиночку.
Глава 14
Идея родилась, как часто бывает, из простой находки и сгустившейся атмосферы. После прогулки к ручью воздух в Вальдграфе стал менее густым, но более напряжённым. Элис чувствовала, как невысказанное между ними вибрирует, словно та самая лопнувшая струна, и нужен был какой-то выход, какой-то поступок, который не был бы о прошлом или проклятии, а о настоящем. О той самой «невыносимой земности», которую он в ней признал.
И подвал предоставил возможность. Людвиг попросил её спуститься туда за старыми банками для консервации (он, кажется, втайне задумал сделать запас варенья из прошлогодней смородины). Подвал Вальдграфа был царством паутины, тлена и забытых вещей. Воздух там был ледяным и пах сыростью, плесенью и чем-то сладковатым — возможно, старой бочкой с вином, давно превратившимся в уксус.
И среди этого запустения она увидела их. Большие, окованные железом сундуки, стоявшие в дальнем углу под грубым холщовым пологом. Любопытство пересилило холод. Она откинула ткань и открыла один из сундуков. Запах лаванды и камфоры ударил ей в нос — сохранности здесь способствовали. А внутри лежали сокровища.
Платья. Не просто старые, а исторические. Бархат, шёлк, тафта, кружева. Цвета, потускневшие от времени, но всё ещё говорящие о былой роскоши: глубокий бордовый, небесно-голубой, золотисто-охристый. Она осторожно достала одно — пышное платье цвета слоновой кости с мелкой вышивкой и шнуровкой на спине. Оно было тяжёлым, пахло историей и пылью. Ещё в одном сундуке нашлись мужские камзолы, жилеты и… фраки. Настоящие, из тонкого сукна, с атласными лацканами.
В её голове, как вспышка, родился план. Безумный, дерзкий, абсолютно «невыносимо земной». Устроить ужин. Не просто ужин. Вечер. В бальном зале, который она отвоевала у паутины. При свечах. В этих платьях. Заставить время сделать шаг назад, всего на пару часов. Не для того, чтобы забыть о проклятии, а чтобы… доказать, что даже в его тени можно создать островок света.
Она начала действовать с энергией полководца, готовящего переворот. Платье она отнесла в свою комнату и осторожно протёрла влажной тканью, стараясь не повредить ткань. Оно оказалось ей почти впору, требовалась лишь небольшая подгонка по талии. Она нашла в другом сундуке корсет (с этим пришлось помучиться, затягивая шнуровку перед зеркалом самой) и пару туфель на каблуке, немного тесных, но сносных.
Потом она отправилась на кухню, где застала Людвига за чисткой серебряных подсвечников (откуда он их взял — было загадкой).
— Людвиг, — объявила она, стараясь говорить как можно более уверенно, — сегодня вечером будет особое мероприятие.
Он поднял на неё ледяной взгляд.
— Мероприятие. В Вальдграфе. Какое, если не секрет? Нашествие мышей, устроившее бал? Или поминки
