Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
Людвиг, наблюдавший за этим танцем с безмолвным ужасом, как будто видел, как под ногами у них трескается лёд, стал приносить на кухню не только припасы, но и маленькие, немые подсказки: пучок свежего чабреца, оставленный на столе; старую карту поместья с обозначением садовых дорожек; даже ноты для фортепиано (простые, народные мелодии), аккуратно переписанные чьей-то старательной рукой.
День выдался необычайно мягким для этой местности. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, отгоняло сырость, и воздух пахл влажной землёй и гниющими листьями — не затхлым запахом тления, а обещанием новой жизни. Элис, закончив утреннюю уборку, вышла в сад через оранжерею, чтобы собрать хворост для печи (дрова в сарае заканчивались, и Людвиг, кажется, намеренно отправил её именно туда).
Она уже набрала небольшую охапку сухих веток, когда услышала позади себя тихий скрип гравия. Обернувшись, она увидела его.
Адриан стоял в нескольких шагах, одетый в простой тёмно-серый сюртук, без своих обычных бархатных халатов. Он смотрел не на неё, а куда-то в глубину сада, туда, где заросшие кустарником дорожки терялись в полумраке старых кедров. Он выглядел неуверенным, почти виноватым, как школьник, пойманный на прогулке вместо уроков.
— Вы… гуляете, сэр? — осторожно спросила Элис, ставя охапку веток на землю.
— Гулять — слишком громкое слово для перемещения по собственной тюрьме, — ответил он, но без обычной едкости. — Я… проверяю ущерб от последнего шторма. Людвиг докладывает, что упало несколько старых ветвей. Могли повредить ограду.
Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, приближаясь к ней. Его взгляд скользнул по её охапке хвороста.
— Вы тащите это в дом? Вы же сломаете спину. Или занесёте в дом полсада.
— Дрова нужны, — просто сказала она. — А сад… он уже и так почти в доме проник. В виде пыли и паутины.
Уголок его рта дрогнул.
— Дерзко. Но справедливо. Оставьте это. Если дров не хватает, Людвиг раздобудет. У него есть… способы.
Он помолчал, как бы колеблясь, глядя на узкую, почти исчезнувшую тропинку, ведущую вглубь сада.
— Вы… видели когда-нибудь «поющий» ручей? — вдруг спросил он, и в его голосе прозвучала нотка чего-то, что Элис не могла определить. Не гордости, а скорее… робкой щедрости. Как будто он хотел поделиться чем-то дорогим, но боялся, что его не оценят.
— Поющий? — переспросила Элис, заинтригованная.
— Не в прямом смысле. Он не издаёт человеческих звуков. Но его течение… оно проходит через особое каменистое ложе, созданное ещё моим прадедом-эксцентриком. Камни расположены так, что вода, стекая по ним, создаёт определённую… мелодию. Вернее, ритм. Очень сложный, почти математический. Это… — он запнулся, — интересное явление.
Это было приглашение. Замаскированное под научное наблюдение, но приглашение. Элис почувствовала, как её сердце делает странный, тёплый прыжок.
— Я бы хотела послушать, — сказала она искренне.
Он кивнул, коротко, и повернулся, направляясь по тропинке. Она пошла за ним, оставив хворост на земле.
Они шли молча. Сад здесь был действительно диким. Кусты сирени и жасмина, когда-то подстриженные, теперь сплелись в непроходимые заросли. Статуи, покрытые мхом, выглядывали из-под плюща, как призраки. Воздух был напоён запахом влажной земли, прелых листьев и чего-то сладковатого — возможно, цветущей где-то в глубине жимолости.
Адриан шёл впереди, иногда придерживая свисающие ветки, чтобы они не ударили её по лицу. Он знал дорогу, казалось, знал каждый камень, каждый поворот, хотя тропа была почти нечитаемой.
И вот они пришли. Это была небольшая естественная ложбинка, куда сбегала вода из какого-то подземного источника. Ручей был узким, быстрым, с прозрачной, ледяной водой. Но самое удивительное было в его ложе. Кто-то действительно уложил на дно плоские камни разного размера и формы, создав искусственный каскад. Вода, падая с одного уступа на другой, ударялась о камни, журчала, звенела, булькала. И из этого хаоса звуков рождалась удивительная гармония. Это не была мелодия в привычном смысле. Это был сложный, полифонический ритм, переливчатый и постоянно меняющийся, но с чёткой, повторяющейся структурой. Звук напоминал тихую, древнюю музыку водяных духов.
— Слушайте, — тихо сказал Адриан, и в его голосе было благоговение, которое она слышала раньше только тогда, когда он играл на рояле. — Вот основная тема. Три высоких удара, затем два низких бульканья. Потом пауза. И снова, но с вариацией.
Она слушала, затаив дыхание. И он был прав. Вода пела. Это было чудо. Простое, созданное природой и подправленное человеком, но чудо.
— Это… прекрасно, — выдохнула она.
— Это математика, облечённая в звук, — поправил он, но без критики. — Прадед был одержим идеей о музыке сфер. Он считал, что всё во вселенной подчинено числу и гармонии. Этот ручей — его попытка услышать эту гармонию в малом.
— Он был музыкантом?
— Нет. Он был помешанным. Но гениальным помешанным. — Адриан присел на корточки у самого края ручья, его пальцы почти касались струящейся воды. — Он же построил и акустику бального зала. И музыкальную гостиную. Всё в этом доме, что касается звука, — его рук дело.
Элис села на мшистый камень рядом. Они сидели так несколько минут, слушая вечную, меняющуюся песню воды. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на струйках, создавая радуги. Впервые с тех пор, как она пришла в Вальдграф, она почувствовала не тягостную тайну, а тихую, печальную красоту.
— Вы тоже чувствуете эту гармонию, — сказала она не как вопрос, а как утверждение. — В музыке, которую играете.
Он вздрогнул, но не стал отрицать. Он просто смотрел на воду.
— Музыка… это единственный язык, на котором я ещё могу говорить, не прибегая к сарказму. Иногда. Когда позволяю себе. Но это опасный язык. Он говорит слишком много.
— Он говорит правду, — тихо сказала Элис. — Ту, которую вы прячете.
Он поднял на неё глаза. В зелёном отсвете от листьев его янтарные зрачки казались почти зелёными.
— Правда бывает разной, мисс Хоторн. Есть правда фактов. Я — пленник. У меня нет тени. Я не могу уйти. А есть правда чувств. И она… беспорядочна, неудобна и слишком громка. Музыка выражает вторую. И потому она… роскошь, которую я не всегда могу себе позволить.
— Потому что струна может лопнуть? — рискнула она.
Он отвернулся, и его лицо снова стало непроницаемым.
— Потому что тишина после музыки бывает громче, чем сама музыка. И в этой тишине слишком хорошо слышно эхо всего, чего лишён.
Они сидели ещё некоторое время, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев, удлиняя тени (у неё — длинную, чёткую; у него — никакой). Адриан вдруг заговорил снова, глядя куда-то вдаль:
— Вы знаете, что самое странное в вас, мисс Хоторн?
— Что? — насторожилась она.
— Вы
