Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы - Виолетта Вейл
— Быстро — да. Но и правду здесь прячут хуже.
Он ушел проверять разгрузку, а я осталась у окна.
За стеклом лежал белый двор, у сарая таскали доски, у кухни шла паром бочка с горячей водой, над трубами клубился дым. Все было слишком земным, слишком простым, чтобы напоминать о столице.
И все же она настигала меня сейчас другим.
Не людьми.
Не сплетнями.
Им.
Рейнар прибудет лично.
Как только освободится от обязательных дел.
Я закрыла глаза.
Как знакомо.
Даже теперь в его фразе сначала были дела, долг, обязательства — и только потом я, лечебница, все то, что уже горело у него под носом. Не потому что он жесток. Хуже. Потому что он всегда слишком поздно ставил живое на первое место.
К вечеру, когда основная суета улеглась, я снова села за бумаги.
Освин работал напротив, почти не поднимая головы. Он быстро, четко сводил столбцы, выкладывал передо мной листы с расхождениями и все больше хмурился.
— Здесь, — сказал он наконец, ткнув пальцем в книгу, — две разные руки под одним именем.
— Я видела.
— А здесь счет проведен через резерв округа, но подтверждение выдачи отсутствует. Такое без старшего подписи не делают.
— Старшего где?
Он замялся.
— Либо в управлении округа, либо… выше.
Выше.
То есть либо кто-то из людей Рейнара, либо кто-то совсем рядом с его домом.
Я откинулась на спинку стула.
Пламя в лампе качнулось.
Север учил быстро, но одно я уже знала наверняка: грязь никогда не сидит на самом дне одна. У нее всегда есть лестница наверх.
— Продолжайте, — сказала я.
Он кивнул.
За дверью кто-то негромко постучал.
На пороге появилась Нива.
— Госпожа, там женщина из поселка. Просит принять. Говорит, дело срочное.
— Кто такая?
— Не назвалась. Сказала только, что о книгах.
Мы с Освином переглянулись.
Я встала сразу.
— Веди.
Женщина ждала меня в маленькой приемной у бокового входа. На ней был старый серый платок, подбитый мехом тулуп, лицо закрыто шарфом почти до глаз. Она держалась так, будто готова была в любую секунду сорваться и убежать.
— Вы просили о книгах? — спросила я.
Она быстро кивнула.
Потом оглянулась на дверь и сказала хриплым шепотом:
— Я раньше стирала для бывшей смотрительницы. Иногда сидела у нее в кабинете, пока она писала письма. Перед самой болезнью она велела, если с ней что-то случится, отдать вам это… если приедет не пустая кукла, а женщина с глазами.
И протянула мне небольшой сверток, перетянутый шерстяной нитью.
Я взяла его.
Под тканью оказалась тонкая тетрадь.
— Почему сейчас?
— Потому что нынче все заговорили, что новая хозяйка ночью людей у смерти отнимает и по книгам лазит не хуже писаря. Я подумала… значит, вам можно.
Я осторожно развернула первую страницу.
Короткие записи. Имена. Даты. Поставки, которых не было. Фамилии возчиков. Отметки о том, кого видели у склада ночью.
Маленький личный журнал бывшей смотрительницы.
Тот самый, который мог в одно мгновение превратить смутные подозрения в настоящую сеть.
Сердце ударило сильнее.
— Как вас зовут?
— Фрида.
— Почему вы помогаете?
Она посмотрела на меня с каким-то усталым, серым презрением.
— Потому что я хоронила здесь племянницу, когда лекарств не хватило, а по бумагам их было вдоволь.
После этого вопросов больше не осталось.
— Спасибо, Фрида.
Она дернула плечом.
— Не мне спасибо говорите. Вы лучше доживите, госпожа, пока тут за правду беретесь.
И ушла так же быстро, как пришла.
Я стояла в приемной, сжимая тетрадь.
Доживите.
Хорошее пожелание.
Северное.
Когда я вернулась в кабинет, Освин поднял голову.
— Что-то важное?
— Да.
Я положила тетрадь на стол.
Он пролистал первые страницы и побледнел.
— Это очень плохо.
— Для кого?
— Для всех, кто надеялся, что тут все утонет в снегу.
Я медленно села.
Теперь картинка становилась яснее.
Не полной. Но яснее.
И вместе с этим внутри нарастало странное ощущение, что я стою на тонком льду: назад уже нельзя, вперед — опасно, а останавливаться бессмысленно.
Ночью, когда все наконец немного стихло, я ушла к себе с письмом Рейнара и тетрадью смотрительницы.
Долго сидела у печи.
Огонь тихо шевелил красные угли.
Связка ключей лежала у меня на коленях, как напоминание, что теперь я отвечаю не только за стены и больных, но и за ту правду, которую в этих стенах слишком долго прятали.
Я развернула письмо еще раз.
“Если возникнет угроза для вас или лечебницы, отправляйте гонца немедленно”.
Для вас.
На этот раз эти слова не кольнули.
Разозлили.
Потому что в них было все то же самое: поздняя внимательность, запоздалая забота, осторожность мужчины, который наконец увидел опасность там, где раньше не видел боли.
Он слишком поздно заинтересовался тем, как я живу.
Слишком поздно решил, что мне может угрожать что-то, кроме непогоды.
Слишком поздно вспомнил, что я не мебель в его доме и не тень за его спиной.
Я подалась ближе к огню.
И вдруг очень ясно представила его лицо, когда он приедет сюда и увидит меня не в шелке за длинным столом, а в этом ледяном доме, среди книг, ключей, крови, дыма и упрямых
