Узник проклятого замка - Екатерина Мордвинцева
— Вы правы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не могу уйти. Но вы, кажется, не до конца понимаете, что это значит. Это не просто правило. Не просто «нежелание». Это закон. Физический, неумолимый закон.
Он медленно, почти церемониально, поднял правую руку. Простёр её вперёд, за линию ворот. Рука с длинными, изящными пальцами, которыми он играл ту самую музыку, повисла в воздухе.
И сначала ничего не произошло. Просто рука графа, протянутая в пространство за пределами его владений.
А потом Элис увидела.
Кончики его пальцев начали… терять чёткость. Не таять, как воск, а распадаться. Буквально растворяться в воздухе, превращаясь в мириады мельчайших, почти невидимых частиц, похожих на пыль, на дым, на туман. Процесс был беззвучным и ужасающе быстрым. Он распространялся от ногтей вверх, по фалангам. Кожа, кость, плоть — всё превращалось в эту серую, мерцающую вуаль, которая тут же рассеивалась в свете дня. Уже через секунду у него не было кончиков пальцев. Ещё через мгновение — первых фаланг.
— Остановитесь! — закричала Элис, бросаясь вперёд. Ужас, ледяной и всепоглощающий, сковал её. Но это был не ужас перед ним. Это был ужас за него. От вида этого разрушения, этой немыслимой боли, которую он, должно быть, испытывал, но на его лице не было и тени страдания, только каменная, сосредоточенная отрешённость.
Он не остановился. Он просунул руку ещё дальше, и теперь распад поднялся уже до середины пальцев. Элис увидела, как сквозь размытый контур его исчезающей плоти просвечивает лес на фоне.
— ДОСТАТОЧНО! — она вцепилась в полу его сюртука и рванула его назад изо всех сил.
Он позволил ей это сделать. Отпрянул, резко одёрнув руку обратно, внутрь границ владений.
И случилось второе чудо. В тот миг, как то, что осталось от его кисти, пересекло невидимую черту, распад остановился. А затем начался обратный процесс. Из воздуха, будто притягиваясь магнитом, стали сгущаться те самые пылинки, собираться, уплотняться. За секунды плоть восстановилась, кожа обтянула кости, проступили ногти. Через мгновение его рука снова была целой, идеальной, бледной. Он сжал её в кулак, разжал. Ни шрама, ни следа. Только легкая дрожь, которую он тут же подавил.
Он тяжело дышал, не глядя на неё, уставившись на свою, теперь целую, ладонь.
— Вот, — прошептал он хрипло. — Доказательство. Я не могу уйти. В прямом смысле. Это не метафора. Это клетка. Клетка из воздуха и… чего-то ещё. Теперь вы всё видели. Довольны?
Элис стояла, не в силах пошевелиться. Её разум отказывался принимать увиденное. Это было за гранью любого суеверия, любой сказки. Это была жестокая, неоспоримая реальность. Его плоть буквально не могла существовать за пределами этого места. Он был не просто привязан. Он был встроен. Часть дома, как камень в стене.
И тогда её охватила волна чувств такой силы, что она едва устояла на ногах. Ужас сменился чем-то другим. Не жалостью — жалость была слишком мелким чувством. А огромным, всепоглощающим СОЧУВСТВИЕМ. Представьте, каково это — триста лет знать, что твоё тело предаст тебя, рассыплется в пыль, если ты сделаешь шаг за порог. Триста лет смотреть на дорогу в лес и знать, что она для тебя закрыта навсегда.
Она посмотрела на его лицо. Он всё ещё не смотрел на нее, его профиль был резок и беспомощен. В его позе не было ни гордости, ни вызова. Была только глубокая, непробиваемая усталость и стыд. Стыд за то, что ему пришлось это показать. За свою ущербность.
— Мне… мне так жаль, — выдохнула Элис, и её голос дрогнул. — Это ужасно.
Он фыркнул, но в звуке не было силы.
— Не стоит. Я привык.
— Нельзя привыкнуть к такому! — вырвалось у неё, и она сделала шаг к нему, но он отступил, как от огня.
— Можно, — резко сказал он. — Можно привыкнуть ко всему, мисс Хоторн. К боли, к одиночеству, к тому, что твоё тело — твой враг. Теперь, я полагаю, ваше любопытство удовлетворено. И вы, наконец, поймёте, что ваши булочки и ваше упрямое добродушие ничего не могут изменить. Ничего. Теперь, если вы позволите, я хочу побыть один. С моей клеткой.
Он повернулся и пошёл прочь, к дому, не оглядываясь. Его фигура, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась сгорбленной, будто он нёс на плечах невидимый, невыносимый груз.
Элис осталась стоять у ворот, глядя ему вслед. Корзинка с зеленью выпала у неё из рук, рассыпавшись по земле. Она не обратила на это внимания.
Она видела, как его плоть распадалась. Она видела, как он, человек, который мог зажечь свечу силой воли, был бессилен перед простой аркой ворот. Всё встало на свои места. Продажа тени, запертое крыло, музыка, полная тоски… всё это были симптомы. Симптомы этой ужасной, фундаментальной несправедливости.
И её первоначальный ужас за него переплавился во что-то твёрдое, стальное, решительное. Он был неправ. Её булочки, её присутствие, её упрямое добродушие — они что-то меняли. Потому что они напоминали ему, что он человек. Что где-то там, за этими воротами, существует мир, где плоть не распадается на глазах. И если она не может разрушить клетку, она может хотя бы… скрасить заключение. Не как надзиратель. А как товарищ по несчастью. Как союзник.
Она подняла корзинку, собрала рассыпанную зелень и медленно пошла к дому. Её мысли работали с небывалой скоростью. Она видела теперь истинное лицо врага. И это не был граф. Это было проклятие. И с проклятием, как она начала понимать, можно было бороться. Не силой, не магией (у неё её не было), а чем-то другим. Упрямством. Добротой. И готовностью смотреть в лицо ужасу, не отводя глаз.
Вечером того дня, когда она принесла ужин (лёгкий суп на том самом зелёном бульоне), граф был в библиотеке. Он не выглядел на неё, когда она вошла. Он сидел у камина, глядя на огонь, его восстановленная рука лежала на колене, пальцы слегка подрагивали.
Она поставила поднос на стол.
— Суп из того, что я собрала в саду, — тихо сказала она. — Там ещё есть крапива. Она жжётся, но после варки становится полезной и… тёплой.
Он не ответил. Не повернулся.
Элис постояла ещё мгновение, затем сказала, глядя не на него, а на полыхающие в камине поленья:
— Я не уйду. И моё любопытство — это не праздное любопытство. Это желание понять, чтобы… чтобы не навредить по незнанию. И чтобы, возможно, когда-нибудь… помочь. Не выйти. Просто… сделать так, чтобы внутри клетки было
