Напарник ректор, или Характер скверный, неженат! - Татьяна Булгава
— Мне жаль, — тихо сказал Омэн.
— Не надо. Это было давно. — Гелла поёжилась, но не от холода. — Отец после этого замкнулся. Он тоже был алхимиком, но больше не мог смотреть на реактивы. Он спился и умер через три года. Я осталась одна.
— Поэтому ты решила стать алхимиком?
— Поэтому я решила, что больше ни один солдат не умрёт из-за того, что у него кончились реактивы, — твёрдо сказала Гелла. — Моя формула сделает так, что алхимические составы можно будет создавать из воздуха. Из земли. Из грязи под ногами. Солдатам больше не нужно будет таскать с собой ящики ампул. Достаточно иметь базу — каплю стартового реагента — и они смогут синтезировать всё что угодно.
Омэн молчал.
— Вы думаете, я сумасшедшая? — спросила Гелла.
— Я думаю, что ты одержима, — ответил он. — Но это не страшно. Страшно, когда одержимость не подкреплена талантом. У тебя талант есть.
— Это снова комплимент?
— Это снова констатация факта.
Гелла усмехнулась.
— А у вас была семья, ваше сиятельство? — спросила она. — Мать, отец?
Омэн помолчал. Так долго, что Гелла уже решила — не ответит.
— Была, — сказал он наконец. — Но Дом Ночи — это не Дом Тепла и Света. У нас не принято говорить о семье. У нас принято говорить о долге.
— И вы всегда выполняли долг?
— Всегда.
— А сейчас? — Гелла посмотрела ему в глаза. — Вы выполняете долг или… есть что-то ещё?
Омэн выдержал её взгляд.
— Сейчас я делаю то, что считаю правильным, — сказал он. — Это не всегда совпадает с приказами Совета.
Он знает, — подумала Гелла. — Он знает, что Совет приказал ему следить за мной. И он всё равно говорит это вслух.
— Вы рискуете, — сказала она. — Если Совет узнает…
— Совет не узнает, — перебил Омэн. — Пока ты не расскажешь.
— Я не расскажу.
— Я знаю.
Они сидели у костра, и тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то… тёплой. Как одеяло, в которое можно закутаться и не бояться ветра.
— Ваше сиятельство, — сказала Гелла. — А вы когда-нибудь влюблялись?
Омэн посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила ему станцевать польку на могиле предков.
— Это неуместный вопрос, — жёстко сказал он.
— Это простой вопрос. Можно ответить «да» или «нет».
— Нет.
— Никогда?
— Никогда.
— А во сне?
— Гелла.
— Ну, бывает же. Вам снятся сны, там всякое… принцы и принцессы…
— Мне снятся сражения, — отрезал Омэн. — И тени. Много теней.
— Грустно, — вздохнула Гелла. — А мне снятся формулы. Иногда — взрывы. Однажды мне приснилось, что я превратила весь мир в желе. И каталась на нём, как на батуте.
— Ты странная.
— Я гениальная. Есть разница.
Омэн почти улыбнулся. Не улыбнулся — уголок губ чуть дёрнулся вверх, но Гелла заметила.
— Вы улыбнулись! — воскликнула она. — Я видела!
— Ты ошиблась.
— Не ошиблась! У вас губы искривились!
— Это нервный тик.
— У ведьмаков бывает нервный тик?
— У всех бывает, — Омэн встал. — Костёр гаснет. Пора возвращаться.
Гелла нехотя поднялась.
— Знаете, ваше сиятельство, — сказала она, отряхивая комбинезон. — А вы не такой страшный, как говорят.
— Это плохо?
— Это хорошо, — улыбнулась Гелла. — Очень хорошо.
Она пошла к выходу с кладбища. Омэн — за ней, на несколько шагов позже. Когда они проходили мимо последнего надгробия, он негромко сказал:
— Гелла.
— Да?
— Твой отец… Он был бы тобой горд.
Гелла не обернулась.
— Спасибо, — сказала она. — Это лучший комплимент, который я слышала за всю жизнь.
И пошла дальше, пряча глаза, потому что они вдруг стали подозрительно мокрыми.
•••
В академию они вернулись, когда небо на востоке начало светлеть.
Гелла шла, глядя на восход, и думала. О Кае, о формуле, о ректоре. О том, что мир не чёрно-белый, а цвета старого пергамента. О том, что предатели иногда улыбаются, а спасители — смотрят холодно.
У дверей общежития Омэн остановился.
— Завтра отдыхаешь, — сказал он. — Тренировок не будет.
— Потому что я молодец?
— Потому что ты не спала всю ночь и можешь ненароком взорвать полигон.
— Я никогда не взрываю полигоны. Только лаборатории.
— Тем более. Отдыхай.
Он развернулся и ушёл.
Гелла смотрела ему вслед, пока чёрный плащ не скрылся за углом.
— Значит, не такой страшный, — прошептала она. — И даже добрый. Немножко. Очень немножко.
Она вошла в общежитие, поднялась в комнату и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.
Лисса повернулась на своей койке.
— Жива?
— Жива, — пробормотала Гелла.
— А ректор?
— Тоже жив.
— И что вы делали всю ночь?
— Ловили шпиона, — Гелла закрыла глаза. — А потом говорили. У костра.
— О чём?
— О жизни. О формулах. О том, что он никогда не влюблялся.
Лисса села на кровати.
— Что? Ректор рассказывал тебе о своих чувствах?
— Не рассказывал, — Гелла зевнула. — Я спросила, он ответил. Сказал, что нет.
— И ты поверила?
— А зачем ему врать? Он ведьмак. Он говорит правду. Или молчит.
Лисса помолчала.
— Ты странно выглядишь, — сказала она. — Довольная. Даже после того, как твой лучший друг оказался шпионом.
— Он не был лучшим другом, — сказала Гелла. — Он был маской. А настоящего друга я, кажется, нашла.
— Кого?
Но Гелла уже спала.
Глава 10. Клятва напарников
Глава 10. Клятва напарников
Гелла проспала почти до полудня.
Когда она открыла глаза, Лисса уже ушла на лекции, оставив на тумбочке кусок хлеба с маслом и записку: «Ты храпела. Это было ужасно. Пять золотых жду вечером. P.S. Ректор приходил. Сказал, чтобы ты после обеда явилась в церемониальный зал. В парадной форме. Не опаздывай».
Гелла села на кровати, хмурясь.
— В парадной форме? — пробормотала
