Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
Глава 16
Иван
Остров Буян оставался проклятым миражом. Слова Бабы Яги, казавшиеся таким драгоценным ключом, на практике оказались лишь набором звуков. Я рисовал кровавые круги на гнилых досках палубы нашего утлого суденышка — корабль мы не купили, а взяли, направив лезвия на глотки дрожащих рыбаков в забытой Богами бухте. Я взывал к темным духам, чьи имена теперь жгли мой язык, чертил угловатые руны на заплатках парусов, пытаясь заставить ветер стать моим слугой. Но океан был глух. Бескрайний, равнодушный, старый как само время. Буян был сокрыт не просто расстоянием, а пеленой. Целым покровом древней, нечеловеческой магии, против которой мои недавно обретенные, корявые чары были жалким лепетом младенца.
Но если я не мог найти остров, я стал находить других. Океан и его изрезанные берега кишели иной, скрытой жизнью. Не той, что ловили в сети рыбаки.
Это случилось в одну из тех мертвых, безветренных ночей, когда вода становится черным зеркалом, а луна льет на нее жидкое серебро. Сначала я подумал, что это звенит в ушах от усталости, но нет. Это было пение, нечеловеческое. Томное, зовущее, полное древней тоски и сладких, смертельных обещаний. Оно лилось из темноты, обволакивая корабль.
— Русалки! — хрипло прошептал у руля старый моряк из нашей жалкой команды, и его лицо стало цвета пепла.
Они появились. Десятки бледных лиц и распущенных водорослями волос мелькали в лунной дорожке. Их глаза, огромные и темные, смотрели на нас с холодным любопытством. Мои солдаты, Семен и остальные, с лязгом выхватили оружие, отступая к мачте, их дыхание стало частым и прерывистым.
— Стоять! — мой голос прозвучал как удар хлыста, прорезая панику. В нем была та самая стальная власть, что заставляла их коченеть. Я сделал шаг к борту, мои пальцы легли на шершавое дерево. — Опустить оружие. Не двигаться.
Я обернулся к воде, и тон моего голоса сменился. Он стал мягким, почти учтивым, как учил Вельземар: сила — в контроле, а иногда контроль — это маска.
— Приветствую вас, сестры морских глубин, дочери старой реки. Ваши голоса… они способны растопить сердце из камня. Мы — путники, сбившиеся с пути в этом бескрайнем море. Не укажете ли дорогу? Мы ищем один особый остров.
Самая смелая из них, с лицом неземной красоты и глазами цвета зеленого льда, подплыла так близко, что я видел капли влаги на ее ресницах. Её улыбка была острее бритвы.
— Островов в море, красивый смертный, больше, чем звезд на небе, — её голос журчал, точно вода по гальке. — Какой же из них тебе нужен? Тот, где растут сладкие плоды? Или тот, где спит золото?
Я притворился задумчивым, позволив тени беспомощности скользнуть по моему лицу.
— Тот, что хранит величайшую тайну, — сказал я тихо, заговорщически. — Тайну, которая делает владыку тех мест… неподвластным времени.
В глазах русалки мелькнул холодный, понимающий блеск. Они знали. Они, вечные, но холодные, завистливые к пылающей страсти и ярости смертных, обожавшие портить и сбивать с пути, знали о Кощее.
— А-а-а… — протянула она, переглянувшись с сестрами. — Каменный Зуб. Черный Шпиль на краю света. Ты ищешь дорогу к нему? Это опасный путь, смертный. Течения там водят хороводы, туманы пьют разум, а в глубине стерегут… кое-что постарше нас.
— Мы готовы на риск, — ответил я, и в голосе моем зазвучала наигранная отвага. — Любая подсказка будет бесценна.
И они начали рассказывать. Перебивая друг друга, с ядовитой веселостью. О водовороте, что прячет вход. О спящем на дне Левиафане, чей сон легче пуха. О том, как звезды над тем местом лгут. Я кивал, восхищался, задавал уточняющие вопросы, как благодарный ученик. А внутри, за маской, холодный расчет отсчитывал секунды. Они расслабились, увлеченные игрой в добрых советчиц, предвкушая нашу неминуемую гибель.
И в этот момент, когда они уже начали отворачиваться, чтобы исчезнуть в темноте, я совершил то, ради чего затеял этот спектакль.
Я не сделал ни жеста, не произнес громкого заклинания. Я просто… отпустил внутренний замок. Тот, что сдерживал черную, алчную пустоту, которую я выкормил в себе. Направил её на них — не как удар, а как бездонный колодец, начавший всасывать. Целью была не их жизнь, а их суть — древняя сила глубин, смутное знание Пути, сама их прохладная, чуждая энергия.
Пение обернулось визгом. Прекрасные лица исказились гримасами первобытного ужаса. Они почувствовали, как что-то неумолимое и леденящее вытягивает из них душу, силу, само их «я».
— Что ты делаешь?! — успела выкрикнуть та, что была ближе всего, прежде чем с резким всплеском исчезла под водой.
Остальные, метнув на меня взгляды с нечеловеческим страхом, нырнули, как стая испуганных рыб. Но для некоторых было уже поздно. Я стоял, прислонившись к мачте, дрожа от прилива чужеродной, соленой мощи. В сознании всплывали обрывки: карта подводных течений, отливающая холодным железом, силуэт одинокой скалы в тумане, вкус магии, что висела над тем местом — терпкой и старой, как сухой прах.
Тот же фарс я разыграл с водяным в устье мутной реки, куда мы зашли за пресной водой. Он восседал на коряге, борода из тины, глаза — два медленных водоворота.
— Дедушка, — начал я, опустившись на одно колено на влажном песке, — мы путники, замученные долгой дорогой. Не откажешь ли в совете и не примешь ли дары? — Я протянул ему серебряную монету и кожаную флягу с медом.
Водяной булькнул, взял дары, и его взгляд стал чуть менее враждебным.
— Советы… — прохрипел он. — Много вас, советы ищущих. А куда путь держите, огненный?
— От беды бежим, — солгал я, опустив глаза. — От того, кто зовется Кощеем. Ищем тихую гавань, островок, где его власть не властна.
— Кощей! — водяной фыркнул, и из его бороды брызнула мутная вода. — Старый костлявый сторож. Его владения — далеко.
