Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
Первые дни на побережье я потратил на беготню. Мы обходили каждую вонючую рыбацкую деревушку, каждый полуразвалившийся пирс. Я вскакивал на палубы утлых челнов и громоздких торговых койков, хватал за грудки обветренных капитанов и седых морских волков.
— Остров Буян! — требовал я, и глаза мои, наверное, горели нездоровым огнем. — Где он? Кто знает дорогу?
Ответы были однообразными, как этот проклятый прибой. Пожимание плечами. Растерянные покачивания головой. Слово «Буян» вызывало у них лишь недоумение или суеверный страх.
— Не слыхали, пан, — бормотали одни, отводя глаза.
— Сказки это, бабьи сказки, — отмахивались другие.
— Быть может, за краем света… Там, куда и корабли-то не ходят…
Нас выгоняли с пирсов, тыча в спину веслами. Нас высмеивали в тавернах. Наш вид — грязный, озлобленный, с пустыми кошелями и безумной целью — не внушал доверия. С каждым отказом ярость во мне кипела все сильнее, а холодная пустота в груди росла, грозя поглотить все остальное.
Именно тогда, когда мы брели по пустынному, усеянному острыми камнями берегу в полной безнадеге, мы наткнулись на них. Вернее, они дали о себе знать. Из расселины в черных скалах, в глубине глухой, безлюдной бухты, куда даже чайки не залетали, потянуло смрадом. Не просто запахом гниющих водорослей и тухлой рыбы. Это была сложная, тяжелая вонь — сера, ржавое железо и что-то сладковато-тленное, от чего свело скулы. И доносилось оттуда монотонное, навязчивое бормотание, прерываемое странными, приглушенными всплесками багрового света, что отражался на мокрых камнях.
Семен, мой верный капитан, чье лицо стало жестким и серым от усталости, схватил меня за предплечье мертвой хваткой.
— Иван, нет, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь. — Не ходи туда. Ты чувствуешь? Воздух дрожит. Это место… оно неправильное. Оно дышит злом изнутри. Пойдем прочь. Будем искать дальше, найдем какого-нибудь отчаянного контрабандиста…
Но я вырвал руку. Я смотрел на эту зияющую черноту меж скал, на этот мерзкий свет. Отчаяние и ярость слились во мне в одно целое, в токсичный, кипящий сплав.
— Дальше? — прошипел я. — Куда дальше, Семен? Нас уже выгнали со всего побережья! Они не знают! Никто не знает! Если нельзя найти дорогу, значит, ее нет для таких, как мы. Значит, нужно сделать свою. Если нельзя плыть — значит, нужно заставить остров явиться самому. Или проложить к нему путь через саму преграду.
Я уже шел вперед, к смрадному дыханию бухты. Камни скользили под сапогами. Я был готов на все. На все, что угодно.
В проеме низкой, приземистой каменной хижины, больше похожей на склеп или нагромождение могильных плит, стояла фигура. Человек в темном, рваном балахоне, сливавшийся с тенью. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с впалыми щеками и запавшими глазами. Но в этих глазах горел огонь — неживой, голодный, всепоглощающий.
— Кто идет в дом Вельземара? — проскрипел он, и его голос был похож на скрип несмазанных петель ржавой двери.
Я не остановился. Я шагнул так близко, что почувствовал исходящий от него холод.
— Тот, кто ищет силу, — выдохнул я, и каждое слово было выковано из моей злобы. — Тот, кому нужно добраться до места, скрытого от глаз смертных. Тот, кого все отвергли.
Человек — Вельземар — медленно окинул меня взглядом с головы до ног. Его тонкие, бескровные губы растянулись в улыбке. В ней не было ни тепла, ни приветствия. Только холодный, хищный интерес и обещание какой-то ужасной цены.
— Силу ищут многие, юный волк, — прошипел он. — Но немногие готовы заплатить ее настоящую цену. Входи, искатель. Покажи, из какого металла ты отлит.
Внутри было тесно, душно и темно. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим ладаном, сухими травами и чем-то медным — кровью. В центре на полу был вычерчен сложный, многослойный круг. Линии его не были нарисованы мелом или углем — они пульсировали тусклым, темно-багровым светом, словно по ним текла старая, запекшаяся кровь. Вокруг, не двигаясь, стояли еще несколько таких же закутанных в темное фигур. Их молчание было страшнее любых угроз. От них веяло холодом склепа и тишиной могилы.
— Я не умею призывать вашу магию, — сказал я прямо, глядя Вельземару в его горящие глаза. Мои руки сжались в кулаки. — Я умею воевать. Рубить, колоть, брать силой то, что мне нужно.
Вельземар издал звук, похожий на сухой треск.
— Война, дитя мое, — это и есть самая древняя, самая чистая магия. Магия силы, боли, господства и власти. Но ты используешь ее… как дикарь. Тупым топором, когда в твоем распоряжении может быть скальпель. Мы научим тебя направлять эту силу. Концентрировать. Видеть не тело, а нити, что связывают его с миром… и знать, какую дернуть, чтобы оно рухнуло. Видеть страх в душе врага и раздувать его в адское пламя еще до того, как твой меч коснется его кожи.
Он протянул надгробно-бледную руку над низкой каменной чашей, наполненной темным, похожим на пепел порошком. Пальцы его сжались в странную фигуру. Пепел в чаше внезапно зашевелился, завился воронкой, и в его черной глубине замелькали крошечные, злые алые искры.
— Хочешь знать слабости врага, как свои собственные? Хочешь, чтобы туман повиновался тебе и скрывал твои шаги? Хочешь призвать ветер, что задует факелы на стенах неприступной крепости, или наслать на целое войско сомнения, что превратят храбрецов в стадо дрожащих овец?
Да! О, да! Я хотел этого всего. Каждое слово падало на высохшую почву моей души, как живительный, ядовитый дождь. После унижений у Бабы Яги, после бегства моих воинов, после беспомощного стояния на берегу перед лицом безразличного океана — я жаждал этого инструмента. Оружия, которое сломает любую преграду, сожжет любую стену, подчинит себе саму реальность.
Я выпрямился. Взгляд мой был твердым, в груди бушевал адский огонь.
— Научите, — сказал я, и мой голос, хриплый от желания и ненависти, больше не был просьбой. Это было требование. Сделку с самой тьмой я заключал сознательно.
Глава 15
Иван
