Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
— Пошли, — сказал он просто, без всяких предисловий и объяснений. — Я тебе кое-что покажу.
Сердце у меня екнуло, забившись в груди как перепуганная птица. От любопытства и смутной надежды. Я лишь молча кивнула, боясь спугнуть этот странный момент, и пошла за ним, стараясь, чтобы шаги мои были бесшумными, а дыхание ровным.
Мы оказались в круглой комнате без окон, где в центре стояло зеркало-портал — Взгляд. Лунный камень его рамы светился ровным, мягким светом, словно приветствуя нас, узнавая своего хозяина.
Казимир подошел к матовой, мерцающей поверхности. Он не просто провел рукой по воздуху. Он приблизил ладонь почти вплотную к зеркалу, и его длинные, бледные пальцы совершили сложное, плавное движение, будто развязывая невидимый, хитросплетенный узел.
Поверхность Взгляда вздыбилась, пошла глубокой, медленной рябью, словно вода в запруде. А затем… стекло не просто очистилось, показывая образы. Оно разъехалось в стороны, как тяжелые бархатные занавесы в королевском театре, открывая не отражение, а самый настоящий проем. Сквозь него лился теплый, золотистый, живой свет, и доносился запах — свежей хвои, лесного меда и спелых, прогретых солнцем ягод.
Мир обернулся ко мне и протянул руку. Его пальцы были прохладными, но их прикосновение не было отстраненным. Оно было крепким и уверенным.
— Не бойся, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной металлической нотки. — Это безопасное место.
Я, затаив дыхание, вложила свою руку в его, и он мягко, но настойчиво повел меня сквозь портал.
Мы вышли на небольшую поляну, залитую ласковым, почти звенящим солнцем. Воздух был настолько чистым и свежим, что его хотелось пить полной грудью, как самый вкусный нектар. Кругом, на бархатном ковре из изумрудного мха, алыми каплями сверкала спелая, крупная земляника. Но самое удивительное ждало меня впереди. Это были зайцы. Они были не белыми и не серыми, а цвета топленого молока или самого светлого меда, с длинными, шелковистыми ушами, похожими на лепестки неземных цветов. Они не прыгали в панике, а грациозно перемещались среди травы, и их большие розовые глаза смотрели на нас с безмятежным, доверчивым любопытством. Один из них, самый маленький и пушистый, смело подошел и доверчиво потянулся влажным носом к складкам моего платья. Это было самое сказочное, самое нежное и беззащитное место, которое я когда-либо видела.
— Ой! — выдохнула я, не в силах сдержать восторг. Я опустилась на колени, и мох мягко подался подо мной. — Смотри! Они совсем не боятся! Ни капли!
Казимир отпустил мою руку, и в уголке его обычно строгих губ дрогнула тень настоящей, непритворной улыбки.
— Здесь нечего бояться, Марьяна. Это место… вне времени. Вне зла. Никто сюда не приходит с оружием или дурными мыслями. Они это чувствуют.
Я осторожно погладила зайчонка по шелковистой спине, и он замер от удовольствия.
— А что это за место? — прошептала я, оглядываясь вокруг. — Оно в другом мире? Оно… настоящее?
— Оно самое что ни на есть реальное, — он сел рядом со мной на плоский валун, покрытый узорчатым серебристым лишайником. — Просто… очень хорошо спрятано. Как самая ценная, самая мудрая книга в самой дальней и пыльной полке библиотеки, куда никто не заглядывает. Иногда сюда приходят духи леса, чтобы отдохнуть от своих дел. Или… такие, как мы. Кому нужна тишина.
Я сорвала ягоду земляники. Она лопнула во рту, сладкая-сладкая, пахшая беззаботным детством и летом.
— А ты часто сюда приходишь? Один?
Он посмотрел куда-то вдаль, на зайцев, которые, словно в танце, кружились среди берез с белоснежной корой.
— Иногда, — тихо признался он. — Когда груз вечности становится особенно тяжел и плечи начинают ныть от его тяжести. Здесь можно просто… быть. Не Стражем. Не хранителем. Не тем, кем тебя считают. Просто… быть.
И тогда до меня дошло. Он привел меня сюда не для того, чтобы продемонстрировать очередное чудо магии. Он позволил мне заглянуть в самую свою душу. Увидеть ту часть себя, что тоскует по тишине, простоте и беззащитной красоте.
И я заговорила. Не приставая, не пытаясь намеренно его разговорить, а просто делясь с ним кусочками своей жизни, как делятся самым сокровенным с самым близким другом. Я говорила о том, как пахнет влажный мох после теплого дождя в нашем королевском саду, о первом пушистом котенке, которого мне подарили на пятилетие, о том, как училась вышивать и у меня ужасно не получалось, и я вся исколола пальцы.
Я болтала без умолку, а он… слушал. По-настоящему слушал. И иногда вставлял короткие реплики. Сухие, как всегда, но на этот раз — без единой капли привычной колкости.
— Вышивка… — сказал он, глядя, как зайчонок умывает лапкой свою мордочку. — Это не ремесло. Это концентрация. Умение видеть узор за узором, стежок за стежком. Ты неплохо справляешься с рунами, где нужна та же точность.
— Котенок… — он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула какая-то далекая тень. — Да, у меня тут, в замке, когда-то жил один подобный комок нахальства и любопытства. Пока не решил, что в лесу, за стенами, ему будет интереснее. Иногда, впрочем, наведывается, требует угощение. Наглец.
Мы просидели там, кажется, целую вечность, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев, отливая длинные шелковистые уши зайцам в нежное розовое золото. В тот день он не был Кощеем Бессмертным, не был грозным Стражем Порога. Он был просто Казимиром. Усталым, немного грустным, но нашедшим минутку покоя. И я подумала, что, возможно, это путешествие в спрятанный мир — самое большое и настоящее волшебство, которое он мне когда-либо показывал.
Глава 14
Иван
Путь к морю растянулся на долгие, изматывающие недели. Каждый день мой отряд таял, как весенний снег под гнилым солнцем. Ночные дезертиры, уносившие с собой оружие и последние крохи провианта. Болезни, выкашивавшие самых слабых. И самое страшное — сомнения, разъедавшие души даже бывалых воинов, как ржавчина железо. Когда мы наконец выбрались на каменистый, продуваемый всеми ветрами берег, нас оставалась жалкая горстка — десять человек, включая меня и Семена. Десять теней от той гордой дружины, что выезжала из Солнечного Града.
И перед нами расстилалось оно. Бескрайнее, свинцово-серое, неумолимое. Его холодное дыхание било в лицо,
