Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
Это был не просто тёмный или дремучий лес. Это было место, где сама природа была извращена, пропитана древней, чужеродной и враждебной магией. И с каждым нашим шагом вперёд, в эту беззвучную пасть, чувство тревоги нарастало, сжимая горло холодной рукой. Мы ехали не просто к хижине колдуньи. Мы въезжали в самое сердце кошмара.
Глава 12
Иван
Я давно перестал понимать, день сейчас или ночь. Время в этой проклятой чаще растянулось, как кишки на колу. Казалось, мы продираемся сквозь этот жуткий, неестественный лес целую вечность. Я ждал, вот-вот, еще один поворот, и деревья расступятся, открыв ту самую уродливую избушку на куриных ногах. Но нет.
Чаща лишь смыкалась плотнее, дышала нам в спины гнилым дыханием. Воздух, и без того тяжелый и спертый, вдруг наполнился странным, зловещим туманом. Он был не белым и не серым, а мерзкого серовато-лилового оттенка, словно синяк на теле мира. Он стелился по самой земле, цепко окутывая копыта наших лошадей, обвивая корни деревьев живыми, холодными щупальцами.
И тогда туман заговорил.
Сначала это был едва уловимый шепоток, похожий на шуршание ползущих по коре насекомых. Но он нарастал, просачиваясь не в уши, а прямо в мозг, в самое нутро.
«Зачем ты идешь, княжич? — нашептывал он мне, и голос этот был похож на мой собственный, только гнусный и ядовитый. — Она не ждет тебя. Она с ним. Она смотрит в его глаза и улыбается так, как никогда не улыбалась тебе... Она прижалась к нему в седле, доверчиво...»
Я с силой тряхнул головой, стиснув зубы.
— Молчи! — прошипел я, но шепот лишь зазвучал настойчивее, обращаясь к моим воинам.
«А ты, Семён... верный пес... твоя жена, Арина, разве не скучает в холодной постели? А ты здесь, в этом гиблом месте, тащишь свою шкуру ради прихоти князька, который ведет тебя на убой... Но ты не бойся, твоя жена найдет тебе замену…»
Я видел, как мой капитан, всегда твердый как гранит, резко побледнел. Он сжал поводья так, что кожаные ремни затрещали, а его пальцы побелели.
— Это ложь! — крикнул я, но мой голос утонул в этой липкой, шепчущей пелене. — Не слушайте! Это чары!
Но туман был безжалостен. Он копался в самых потаенных уголках памяти, вытаскивая наружу страхи и сомнения, о которых мы боялись думать даже в самые темные ночи.
«А ты, Лучник... помнишь лицо своего брата, когда ты вытащил его из озера? Синее, отекшее... Вода была такой же холодной, как этот туман. Он зовет тебя, мальчик... Он ждет...»
Молодой воин, сидевший рядом, согнулся в седле, его начало трясти крупной дрожью. Он застонал, закрывая лицо руками.
— Нет... Замолчи, замолчи!
Из густой пелены начали проявляться тени. Неясные, колеблющиеся фигуры, которые тянулись к нам сквозь ветви. Они не шли, а плыли, и от них несло могильным холодом. Одна из них, высокая, тощая, с парой горящих угольков вместо глаз, метнулась под ноги лошади Волкодава. Кляча с диким визгом встала на дыбы, а потом, вырвав поводья, развернулась и помчалась прочь, унося на себе перепуганного до полусмерти следопыта.
Это стало последней каплей. Нервы у людей, и без того натянутые до предела, лопнули.
— Хватит! — вдруг закричал дядя Михалыч, старый ветеран, прошедший десятки стычек. Его лицо, покрытое шрамами, было искажено чистым, животным ужасом. — Я не за тем шел под стрелы и мечи, чтобы призраки в моей башке меня терзали! К черту всё!
Он резко, почти сбросив себя с седла, развернул коня, вонзил шпоры ему в бока и ринулся назад, в чащу, исчезая в лиловом мареве.
Его пример оказался заразителен. Еще двое, не говоря ни слова, с помутневшими глазами, развернулись и поскакали следом. Потом еще один. Они не кричали, не прощались. Просто ломались и бежали, подчиняясь древнему инстинкту, который этот лес раздул в их душах до размеров чудовища.
Я пытался их остановить. Я орал, что это ведьмины плутни, что нужно держать строй, что трусы не достойны долины.
— Стоять, приказ! — ревел я, но мои слова тонули в шепоте тумана, который теперь издевался надо мной, и только надо мной.
«Смотри, Иван-царевич, как тает твоя дружина. Ты ведешь их на убой. И ради чего? Ради девчонки, которая уже отдалась другому....»
Когда туман наконец отступил, и мы выехали на небольшую, условно чистую поляну, я оглядел оставшихся. Нас было меньше. Пятеро. Пятеро моих ребят, бывалых рубак, сломались и сбежали, так и не увидев цели этого проклятого похода. Они предпочли бесславное бегство — призракам в собственном разуме.
Я сжал челюсти так, что боль отдала в виски. Хорошо! Прекрасно! Бегите! Трусы мне не нужны. Я дойду до конца. Я вцеплюсь старой карге в глотку и вырву у неё правду. И если она посмеет отказать... её собственные чары покажутся ей детской забавой по сравнению с тем, что я с ней сделаю.
Наконец-то чаща расступилась, открыв прогалину, залитую странным, мерцающим светом. И там, стояла избушка на курьих ножках. Она была не просто старой — она была древней, почерневшей от времени, будто выросшей из самой гнили этого леса. И что самое странное — низкая, покосившаяся дверь была распахнута настежь, словно нас ждали.
В проеме, опираясь на клюку, стояла старуха. Морщинистая, сгорбленная, с носом-крючком и глазами, похожими на два черных, пронзительных буравчика. Она молча смотрела на нашу потрепанную, нервную кучку. Вся моя злость, все унижение от бегства моих людей клокотало во мне, требуя вырваться грубым окриком. Но я сглотнул его, сжав рукоять меча до хруста в костяшках. Я помнил шепот Волкодава в вонючей таверне: «Сначала — задачка. Потом — вежливость. Как с королевой».
Я спешился, сделал шаг вперед и склонил голову в почтительном поклоне. Это движение далось мне труднее, чем любой удар мечом.
— Здравствуй, мудрая Бабушка Яга, — произнес я, заставляя свой голос звучать ровно и почтительно. — Прошу прощения за беспокойство в твой дом. Я Иван, княжич Северного Утеса. Ищу дорогу к замку Кощея Бессмертного.
Старуха не шелохнулась. Ее цепкий взгляд изучал меня, будто видя насквозь всю мою ярость, прикрытую тонким слоем учтивости.
— Ишь ты, — проскрипела она наконец. — Княжич. А вежливости обучен. Редкость
