Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
По рядам пробежал вздох облегчения. Лица просветлели.
— Понятно, принц! — дружно крикнули они.
— Слава тебе!
Мы доскакали до первой же попавшейся на пути придорожной таверны «У Седого Волка» — убогой, покосившейся, но тёплой и полной запахов жареного мяса.
И начался тот самый «отдых». Кто-то из моих орлов, едва слезши с коня, тут же пристроился к стойке и, не отрываясь, начал вливать в себя дешёвое пойло, пытаясь затопить усталость. Кто-то, более разумный, заказал себе похлёбку и, склонившись над миской, уплетал её, словно в последний раз. Двое самых молодых и бойких уже через полчаса умудрились найти себе местных девок и, обняв их за талии, с громким хохотом поднимались по скрипучей лестнице в комнаты. Большинство же, скинув доспехи, просто валились на солому в общем зале и моментально засыпали, храпя на всю таверну.
Я сидел в углу, за отдельным столом, с полным кубком. Я смотрел на них. На этих размякших, спящих воинов. Каждая минута здесь, в этой духоте, казалась мне предательством. Пока мы тут отдыхаем, Марью может спасти кто-то другой и царство мне не видать. Я сжал кубок так, что костяшки побелели. Ладно. Сутки. Всего сутки. Но завтра… завтра мы сдвинем этот лес с места, даже если нам придётся выжечь его дотла.
Глава 11
Иван
Я сидел в самом углу таверны «У Седого Волка», отгороженный от всеобщего веселья тенью и тяжестью собственных мыслей. Передо мной стоял кубок с темным, почти черным вином, но я не притрагивался к нему. Мысли путались, усталость давила на плечи свинцовой хваткой, а перед глазами стоял образ — чёрный всадник, уносящий Марью в ночь. Вокруг царил шум: кто-то храпел, растянувшись на соломе, кто-то громко чокался кружками, кто-то пел похабные песни. Но весь этот гам доносился до меня словно сквозь толщу мутной воды — приглушенно, бессмысленно.
И сквозь этот гул я уловил другой звук. Тихий, вкрадчивый, похожий на шелест сухих листьев. Шёпот.
Это был голос Волкодава. Он говорил с кем-то очень-очень тихо, почти не шевеля губами, так, что я скорее угадывал слова, чем слышал их. Инстинктивно я насторожился, заставил себя сосредоточиться.
— ...откажет она им, ясное дело... — проскальзывали обрывки фраз. — ...грубияны, с мечами, с доспехами... Бабушка таких на порог не пустит... Еще и сожрет половину за дерзость... Мало ей просто прийти, топором помахать... С ней говорить надо уметь... Задачка... Сначала задачка...
Я медленно поднял голову. Волкодав сидел один за столом в противоположном углу, склонившись над своей миской с похлебкой. Вокруг ни души. Стол был пуст. Но он явно, с неподдельной увлеченностью, вёл тихую беседу.
Я встал. Мои шаги по грязному, липкому полу были бесшумны под общим гомоном. Я подошел к его столу и тяжело опустился на скамью напротив, так, что дерево жалобно заскрипело.
— Ты с кем сейчас говорил? — спросил я ровным, низким голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
Он вздрогнул всем телом, как заяц, почуявший волка. Ложка с грохотом выпала у него из пальцев и упала в миску, забрызгав стол.
— Я? Ни... ни с кем, ваша светлость! — его глаза забегали. — Так... сам с собой бормочу, привычка лесная, одиночная... Скучно бывает.
Я не сводил с него пристального взгляда, и он под этим давлением заёрзал на скамье, словно пытаясь провалиться сквозь щели в полу.
— Как надо правильно с ней разговаривать? — спросил я, отчеканивая каждое слово.
Волкодав нервно облизнул свои тонкие, потрескавшиеся губы. Он огляделся по сторонам с такой опаской, будто боялся, что даже закопченные балки над нами имеют уши, а затем наклонился ко мне через стол так близко, что я почувствовал его запах — густой аромат хвои, дыма, лука и животного, неподдельного страха.
— С Бабушкой Ягой, — начал он шептать, так тихо, что мне пришлось податься всем корпусом вперед, — Нельзя как с простой смертной. Ей нельзя требовать, приказывать, настаивать... — Он сделал паузу, подбирая слова, его взгляд был устремлен куда-то вглубь воспоминаний. — Сначала — загадка. Она это любит. Загадки, головоломки. Испытает ум. Потом — вежливость. Как с самой королевой, даже лучше. Никаких угроз. И... — он сглотнул, и его кадык болезненно дернулся, — Никогда, слышишь, НИКОГДА не поворачивайся к ней спиной, пока не отойдешь от ее избушки на добрую версту. Пока не выйдешь из её леса. Иначе... — он не договорил, но по его бледному лицу было всё ясно.
Утром, едва первые бледные лучи рассвета начали золотить верхушки самых высоких сосен, мы были уже в седлах. Никаких пьяных рож, никаких сонных, помятых лиц — один мой резкий приказ, и дружина, отдохнувшая и мрачно решительная, построилась в колонну. Волкодав на своей вечно испуганной, костлявой кляче тронулся впереди, и мы, как тень, двинулись за ним.
Сначала лес был обычным, почти дружелюбным — знакомые сосны, стройные ели, протоптанные звериные тропы. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем больше мир вокруг нас менялся, искажался. Свет будто вытекал из него, уступая место вечным сумеркам. Деревья становились корявыми, скрюченными, их стволы, покрытые скользким мхом, изгибались в немых муках, а ветви сплетались над нашими головами в плотный, почти непроницаемый полог, сквозь который пробивались лишь жалкие, бледные, похожие на призраков лучи. Воздух стал густым, влажным и леденяще холодным. Он пах прелой листвой, болотной тиной и чем-то еще — сладковатым, приторным и гнилостным, как запах разложения, смешанный с ароматом неизвестных, ядовитых цветов.
Здесь царила неестественная, гробовая тишина. Не пели птицы. Не было слышно ни стрекотания насекомых, ни шелеста листвы под чьими-то лапками. Лишь оглушительная тишь, давящая на уши, нарушаемая хрустом веток под копытами наших лошадей и их нервным, встревоженным фырканьем. Они чуяли то, чего не видели и не слышали мы. Деревья стояли так тесно, что порой приходилось буквально продираться сквозь частокол мшистых стволов, а их корни, черные, скользкие и жилистые, словно щупальца спящего чудища, то и дело норовили споткнуть коня.
Стволы некоторых древних исполинов были испещрены странными, неестественными узорами — то ли рунами, то ли письменами, то ли искаженными, страдальческими ликами, будто кто-то вырезал их на живой плоти дерева. Время от времени в просветах между деревьями, в самой гуще темноты, мелькали
