Там, где крадут сердца - Андреа Имз

Как только волшебнику живется в такой темени? Она, конечно, выгодно подчеркивает его красивые глаза и скулы, но жизнь — это нечто большее, чем красивые глаза и скулы, к тому же кому здесь ими любоваться? Кроме кота?

На кухне, конечно, оказалось еще больше грязных тарелок; объедки протухли настолько, что над ними жужжали бы тучи мух, если бы в этом доме водилось нечто столь прозаическое, как мухи. На кухне стояла сладковатая вонь, а окон, которые можно было бы открыть, не предвиделось.

Насколько я могла понять, в громадном Доме вообще не было окон. Единственным источником света служили мрачно мерцающие люстры.

— Мне нужна вода, — сказала я коту. — Должна же здесь где-то быть вода, чтобы помыть тарелки. И мыло. И поленья для очага, чтобы вскипятить воду. Мне надо помыться самой и помыть загаженные тарелки. Как ему обычно подают еду?

Я медленно оглядела кухню. Ни буфетов, ни корзин с продуктами. Ничего. Только стол, а на столе — тарелки. Он что, сам себе готовит? Волшебным образом? При мысли о том, что мне придется есть еду, приготовленную посредством магии, у меня скрутило желудок.

Черный кот пронзительно мяукнул.

— Жалко, что ты не разговариваешь, — сказала я.

— Ну почему же?

Я оглянулась через плечо, словно здесь был еще кто-нибудь говорящий. Наконец мне пришлось признать, что кот — единственный возможный источник голоса.

Я невольно повернулась к нему:

— Так ты все же умеешь говорить?

— Вообще-то не умею. Но ты пожелала, и я заговорил, — объяснил кот.

Слова, исходившие из кошачьей пасти, звучали странно и как будто с иностранным акцентом. Ему плохо давались «б» и «в».

— А такое бывает? — спросила я.

— Здесь — бывает. Чаще всего.

— Вон как. — Что ж, теперь у меня в этом месте появился союзник. — А какая у тебя кличка?

Кот, кажется, не понял.

— Как тебя зовут? — уточнила я.

— Мне всегда нравилось имя Корнелий.

Я подняла брови:

— Ну что ж, Корнелий. Стоит тебе чего-нибудь пожелать — и оно появится?

Ну просто сказка. При одной мысли об этих кисельных берегах я покрылась гусиной кожей от раздражения.

— Не совсем, — принялся объяснять Корнелий. — Все получится, только если тебе что-то нужно по-настоящему. Просто так попросить не выйдет. А еще он сам решает, что тебе нужно, а чего не нужно, так что бархатных платьев можешь не ждать. Поверь мне — я месяцами грезил о семге, но так ее и не получил.

— В бархатном платье я бы выглядела сущим чучелом, — призналась я.

Кот кивнул, соглашаясь со мной, но я не слишком расстроилась. Хотя бы животное было честным. Или казалось таким.

— Ты сказал «он», — продолжала я. — Он — это Дом?

— Дом, Он. Это примерно одно и то же. Дом вырос вокруг Него. — Я прямо-таки слышала заглавные буквы в этих «Дом» и «Он», хоть и из маленького треугольника кошачьей пасти.

— Одно и то же?

— Поживешь здесь — увидишь. — Кот говорил все увереннее, речь стала беглой. — А с водой и огнем тут и вовсе проще простого.

Я откашлялась.

— Мне бы воды, — сказала я Дому. — И огня в камине. И… — Ничего, ничего-то здесь не было. — И мыла, — продолжила я, — и тряпок, и корыта — одно мне, помыться, и еще одно — чтобы помыть посуду. И еды.

— Поувереннее, — посоветовал Корнелий.

— Хлеба, наверное, и мяса. И чего-нибудь свежего. Овощей. Фруктов. А еще я не знаю, где у тебя тарелки, чашки и прочее.

Мне снова показалось, что пространство вокруг меня странно чихнуло и перестроилось. Это ощущение сбивало с толку, как когда пропустишь ступеньку на лестнице; вещи не появились — они просто всегда здесь были, просто я их почему-то не заметила.

В камине расцвели красные лилии огня. Перед ним исходили паром два корыта с горячей водой; с них свисали полотенца и небольшие отрезы полотна. Между корытами лежали два длинных бруска зеленого мыла.

Корзины, полные хлеба, мешки, полные свежих овощей, — давно я не видела такой хорошей провизии, после наших-то ужасных урожаев. В роскошной чаше черного хрусталя высилась целая горка фруктов.

Дверь приоткрылась, и стал виден ледник; в нем свисало с серебристых крюков мясо. Стол был уставлен разнокалиберными тарелками и чашками, был здесь и чайник с кипятком, а чайничек для заварки был покрыт стеганым чехлом (черным). Из носика шел ароматный пар.

— Неплохо, — одобрил кот.

— Да уж.

Я коснулась тарелки. Великолепный тонкий фарфор, прозрачный против света. По ободку тарелки шел витиеватый черно-серебристый узор — вороны, сидящие на ветках. Были здесь и красивые, тяжелые соусники.

— А плиты все же нет, — заметила я и тут же услышала — бам! Обернувшись, я увидела за собой плиту из того же черного материала, что и все остальное в этом доме.

— По-моему, ты понравилась Дому, — одобрил Корнелий.

— А как здесь все устроено?

Кот странно двинул спинкой, словно пожал плечами, если бы лапы у него крепились к нормальным плечам.

— Я получаю пищу и воду, когда хочу есть и пить, — объяснил он. — И мышку время от времени.

— Мыши? Здесь водятся мыши?

— Наверное, Дом творит их для меня. У них забавный вкус, и они странно ощущаются на зубах, не как настоящие. Но для разнообразия можно поохотиться и на них. — Корнелий замолчал, полизал лапу. — По-моему, Дом боится, что я заскучаю. Наверное, он и о тебе тревожится.

Я окинула взглядом недавно появившиеся вещи:

— Может, пожелать, чтобы тарелки стали чистыми сами по себе?

— Не уверен, что получится, — сказал Корнелий. — Это не необходимость, а просто хотение, если ты меня понимаешь.

Что ж. Я закатала рукава своего платья, которое, честно говоря, вскоре предстояло пустить на тряпки, и поставила грязные тарелки в стопку. Счистив объедки в огонь, где они с треском съежились, я погрузила грязные тарелки в корыто и принялась отмывать их мыльной тряпкой. Которая, кстати, была тоньше любого из моих платьев.

Какое это было удовольствие — по локоть опустить руки в горячую мыльную воду! Я почувствовала себя в тысячу раз лучше, по-домашнему.

Корнелий свернулся на каминном коврике — а был ли здесь этот коврик секунду назад? — и, кажется, задремал.

Когда я закончила, он, однако, открыл один глаз и стал наблюдать, как я выливаю грязную воду в раковину, которая вежливо возникла в углу, пока я не смотрела.

— А ну-ка, закрой глаз, — велела я. — Я собираюсь мыться.

Кот фыркнул:

— Думаешь, мне это интересно?

— Тебе, может, и не интересно, но я буду чувствовать себя неловко.

— Ладно. — Кот зевнул, раскатав половичок языка, и улегся, подставив огню другой бок.

Я с наслаждением влезла в корыто с горячей водой. Давно мне не было так хорошо, давно я не ощущала ничего, кроме ужасных рывков заклятия; я и забыла это блаженное чувство. Я лежала в воде, пока кожа не сморщилась и не стала мягкой, как задница младенца.

Вытершись тонким полотном, которое вполне сошло за полотенце, я потянулась за корсетом и юбкой и обнаружила на их месте другую одежду — покрасивее, из более прочной ткани, с изящными серебряными застежками.

Башмаки мои пришли в порядок и отчистились; новое исподнее висело на палке перед камином, и когда я надела его, оно приятно согрело кожу.

Я еще никогда не видела такой роскоши. Свою старую одежду я обнаружила под новой — ее прикрывал отрез ткани. Какое облегчение. Мне не хотелось бы безвозвратно потерять свои вещи.

Одевшись, я пригладила юбку ладонями; под пальцами чувствовалась плотная и мягкая, упругая, как весенняя травка, ткань. У меня никогда еще не было такой удобной