Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
Я вышла из укрытия, отряхивая подол платья, хотя пыли на нем не было.
— Я не слежу, — сказала я, стараясь вложить в голос беззаботные нотки. — Просто гуляю. Дышу воздухом после урока. Ты же сам говорил, что нужно осмыслить новые ощущения.
Он медленно, почти нехотя повернулся. В сгущающихся сумерках его серебряные глаза светились холодным, почти фосфоресцирующим светом.
— Гуляешь? — он слегка склонил голову набок, и в его позе читалась утомленная насмешка. — Перебежками от одной колонны к другой, прижимаясь к стенам, как шпион из дешевого романа? Не знал, что принцессы нынче освоили такой… партизанский способ прогулки. Должно быть, пропустил этот выпуск придворного этикета.
Я почувствовала, как по щекам разливается горячая волна стыда.
— Ну иди, гуляй, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое, и снова начал разворачиваться, чтобы уйти.
Что-то острое и обидное кольнуло меня под сердцем.
— А с тобой можно? — выпалила я, прежде чем успела обдумать слова.
Он застыл на месте, но не оборачиваясь.
— Нет.
— А я хочу, — сказала я, делая самое глупое, жалобное и умоляющее лицо, какое только могла изобразить, и надеясь, что он почувствует это в моем дрогнувшем голосе.
Он обернулся. В его пронзительном взгляде я прочитала не гнев, а скорее глубокое, усталое недоумение, будто он наблюдал за редким видом бабочки, ведущей себя вопреки всем законам природы.
— Ты невыносима, — произнес он, но в его тоне не было злобы. — Хорошо. Но только не мешай. У меня есть дела.
Он повел меня по извилистой тропинке к небольшой каменной беседке, увитой лианами с фиолетовыми, мерцающими, как аметисты, листьями. Внутри, на столе из темного полированного камня, лежала массивная книга в потертом кожаном переплете. Казимир сел на каменную скамью, открыл фолиант на заложенной странице и погрузился в чтение, словно я была не более чем тенью, случайно упавшей на его путь.
Я постояла на пороге минуту, чувствуя, как глупая улыбка сходит с моего лица, оставляя после себя пустоту и разочарование.
— И это все? — не удержалась я, и в моем голосе прозвучала неподдельная досада. — Ты просто будешь… читать?
Он поднял на меня взгляд поверх страницы. Его выражение лица оставалось невозмутимым.
— А что не так? Книга очень интересная. «Трактат о влиянии лунных фаз на стабильность межмировых барьеров» XII издания, с комментариями архимага Альтея. Захватывающее.
— Я думала, ты займешься чем-то… волшебным, — пробормотала я. — Или важным.
— Это и есть важное, — он вернулся к чтению, и в его позе читалось окончательное решение диалога.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким шелестом переворачиваемых страниц и отдаленным стрекотом ночных насекомых. Мне стало неловко просто стоять. Я подошла и села на скамью напротив, скрестив руки на груди. Отчаянно пытаясь разрядить атмосферу и пробить его ледяную броню, я начала болтать. Говорила о первом, что приходило в голову: о том, что суп за обедом был, на мой взгляд, пересолен; о странной птице с хрустальным оперением, которую видела сегодня утром у фонтана; о новом узоре для вышивки, которому меня научила Агафья.
Он не отрывал глаз от книги. Лишь изредка, в ответ на мою беспорядочную болтовню, он бросал короткие, отточенные, как кинжалы, фразы, от которых кровь снова приливала к моим щекам.
— Если тебе не нравится кухня Агафьи, замок не лишен альтернатив. Кухня в западном крыле полностью функционирует. Поваренных книг, правда, там нет. Придется полагаться на свою интуицию.
— Та «птица», которую ты видела, является элементалем низшего воздуха. И, настоятельно советую, не пытайся с ней подружиться или накормить. Их диета состоит из пыли и солнечных лучей. А твое дружелюбие может быть воспринято как агрессия.
— Вышивай себе на здоровье. Только избегай использовать шелк из кладовой в восточном крыле. Он пропитан… защитными составами. Может нейтрализовать твою магию на пару дней. Будет обидно, если в разгар урока ты не сможешь вызвать даже искру.
Каждая его реплика была одновременно ценным советом и ядовитой колкостью. Он не повышал голос, не проявлял раздражения. Он просто… возводил стену. Высокую, гладкую, неприступную стену из слов, за которой продолжал наслаждаться своим уединением и трактатом о межмировых барьерах. А я сидела по ту сторону, чувствуя себя все более одинокой, глупой и абсолютно ненужной, понимая, что проиграла эту битву, даже не успев понять, как ее нужно было вести.
Невыносимая тишина, прерываемая лишь шелестом его страниц, давила на меня сильнее, чем любое магическое напряжение в Обсидиановом зале. Он строил стену, а я чувствовала себя ребенком, который бьется кулачками в неприступную каменную глыбу. Отчаяние подступало к горлу, и слова понеслись сами, вырываясь наружу, словно прорвавшая плотину вода.
Я заговорила о доме. О Солнечном Граде. Сначала робко, потом все быстрее, с нарастающей тоской. Я рассказывала о том, как пахнет свежий хлеб из дворцовой пекарни по утрам, о шумных ярмарках, где торговцы зазывали покупателей, а уличные артисты жонглировали огнем. О праздниках, когда весь город утопал в гирляндах и музыке.
— А в дни летнего солнцестояния, — тараторила я, глядя в темнеющий сад, но не видя его, — Мы все выходили на главную площадь. Разжигали огромный костер, и люди, все, от мала до велика, брались за руки и водили хороводы. Пели такие простые, глупые песенки про березки да ручейки… А я стояла на балконе с отцом и смотрела вниз на это море улыбающихся лиц… И все кричали: «Да здравствует принцесса!» — голос мой дрогнул. — Они меня любили. Просто любили, не зная, что я… это.
Я замолчала, сглотнув ком в горле. Казимир не шевелился, его лицо все так же было скрыто в тени. И тогда, словно желая дотянуться до чего-то самого светлого и беззаботного в тех воспоминаниях, я прошептала.
— А однажды… Ваня, мы были еще детьми, он прокрался в самый центр королевского сада и сорвал для меня охапку незабудок. Говорил, что они такого же цвета, как мои глаза. Весь перепачканный в земле, с ободранными коленками… Он протянул мне их, такой гордый и сияющий… Это были первые цветы, которые мне подарил мальчик.
В ту же секунду раздался мягкий, но отчетливый щелчок. Казимир закрыл книгу.
Звук был таким неожиданным в моем лихорадочном монологе, что я вздрогнула
