Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

— Тогда тебе, наверное, стоит держаться от меня подальше, — сказал я. — Потому что всё, что ты сейчас описал, звучит как отличная причина быть где-нибудь на другом конце Империи, когда это дерьмо доберётся до меня по-настоящему.

Себастьян посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы меня не так поняли, господин Морн, — сказал он. — Я не жаловался и не предупреждал. Я объяснял, почему я здесь. Вся моя жизнь вела именно сюда — пять хозяев, десятки войн, полвека дорог, и все они привели меня в этот двор, к этому разговору, к вам в конце концов. Можете назвать это судьбой, если хотите. Я предпочитаю называть это закономерностью.

— Тогда у меня есть условие, — сказал я.

Себастьян чуть приподнял бровь, если у котов вообще есть брови, но выражение было именно таким.

— Я не буду твоим хозяином, — сказал я. — Никаких контрольных импульсов и никаких приказов, вшитых в ядро. Мне нужен напарник, а не инструмент. Ты воюешь рядом со мной, потому что сам так решил, а не потому что связь не даёт тебе выбора.

Себастьян чуть наклонил голову, и я бы многое отдал, чтобы знать, что именно в этот момент происходило у него внутри, потому что выражение кошачьей морды не изменилось ни на волосок.

— Господин Морн, — произнёс он наконец. — Мне говорили «служи», «выполняй», «не подведи» и «сдохни, но задержи их». А вот «будь рядом, потому что сам так решил» я слышу впервые.

Кончик уса дрогнул, и золотые глаза сощурились в том прищуре, который я уже научился распознавать как кошачью улыбку.

— Поэтому я принимаю ваше условие, — сказал он. — Но с одной оговоркой.

Я напрягся, потому что когда существо с таким стажем говорит «с одной оговоркой» таким тоном, обычно за этим следует что-то вроде кровной клятвы или обязательства положить жизнь за дело, от которого нельзя отказаться.

— Слушаю.

— Молоко, — произнёс Себастьян с абсолютной серьёзностью. — Каждый день я привык начинать с миски свежего молока. И менять свои привычки из-за смены хозяина я не намерен.

Я хмыкнул.

— Договорились.

— В таком случае, господин Морн, — кот поднялся на лапы, расправил плечи и поднял голову, — мы точно сработаемся.

И в этот момент белое пространство вздрогнуло.

Сначала я ничего не почувствовал. Вот вообще ничего, и успел подумать, что что-то пошло не так, что канал всё-таки ушёл в пустоту, как Грач предупреждал. Но потом меня накрыло…

Тепло пришло откуда-то из центра груди, где находится магическое ядро. Но оно было… каким-то чужим, что ли, с привкусом дыма и старой, тяжёлой усталости, которая почему-то не угнетала, а успокаивала.

Оно двигалось медленно, как густой мёд по стенке банки, и с каждой секундой я ощущал его всё отчётливее — чужую жизнь, чужие дороги, чужую память, которая не раскрывалась в образах, но давила весом, как давит книга, которую ты ещё не открыл, но уже чувствуешь, что читать её придётся очень долго.

Ядро приняло это тепло мягко, без боли и сопротивления. Просто взяло и впустило, как впускают старого знакомого, которого давно ждали. И я почувствовал, как что-то внутри встало на место, какой-то кусок, которого всегда не хватало, и я даже не знал, что его не хватало, пока не ощутил, каково это — когда он есть.

Через связь я почувствовал, как Себастьяна отпустило — по-настоящему, до самого дна, как будто что-то, что он держал в себе годами, наконец разжало хватку. Золотые глаза вспыхнули, шерсть на загривке легла ровно, и кот расслабился так, как не расслаблялся, наверное, очень давно. Может быть с тех пор, когда был котёнком, если фамильяры вообще бывают котятами…

— Хорошо, — сказал он тихо. — Вот так правильно…

Белое пространство начало расплываться по краям, и последнее, что я услышал, был голос Себастьяна, уже спокойный и чуть ехидный, будто ничего особенного только что не произошло:

— И, господин Морн, постарайтесь впредь не ломать рёбра с такой завидной регулярностью. Среди моих талантов лечение не значится, а наблюдать со стороны за вашими вечными травмами слегка… утомительно.

Мир вернулся разом, со всем, что к нему прилагалось: вонь палёных зверолюдов, холод брусчатки под коленом, боль в рёбрах, которая никуда не делась и, кажется, даже обиделась, что я про неё на минуту забыл. Но поверх всего этого я чувствовал новое тепло в ядре, чужое и одновременно уже привычное, как будто оно всегда там было, просто я не замечал пустого места, пока оно не заполнилось.

Себастьян сидел передо мной и смотрел снизу вверх, спокойно, внимательно, без суеты. Нашёл, что искал, и никуда уходить не собирался, и по связи я чувствовал то же самое, ровную, тихую уверенность, от которой становилось немного легче дышать.

Грач сидел на бочке, привалившись к стене, рука на колене ладонью вверх. Печать на ней не горела, и тёмные линии от запястья до ключицы выглядели теперь как обычная старая татуировка, из тех, что делают по молодости и забывают, пока кто-нибудь не спросит. Он не выглядел убитым или раздавленным, скорее просто очень уставшим, как мужик, который весь день таскал мешки и наконец сел отдохнуть.

— Получилось, — выдохнул он.

— Получилось, — подтвердил я.

Грач кивнул. Затем посмотрел на свою руку, на печать, которая ещё час назад горела уверенным оранжевым, а теперь едва тлела. Пошевелил пальцами, и я видел, как он прикидывает, что ещё может, а что уже нет, и по лицу было понятно, что итоги ему не нравятся.

— Береги его, парень, — сказал Грач, подняв на меня взгляд. — Он заслуживает лучшего, чем я ему дал.

Себастьян повернул голову к бывшему хозяину и качнул кончиком хвоста. Грач еле заметно кивнул в ответ, и на этом их связь была окончательно оборвана.

Потом кот подошёл ко мне, боднул лбом ладонь, коротко, по-деловому, и сел рядом, обернув хвост вокруг передних лап. Спина прямая, голова поднята, и весь вид такой, будто он сидел на этом месте всю жизнь и менять его не собирается.

Я почесал его за ухом, и маленький чёрный кот, впервые на моей памяти, замурлыкал.

Несколько секунд мы просто сидели.

Звучит странно, учитывая, что вокруг нас лежали тела зверолюдов,