Академист - Илья Городчиков
К середине третьего дня я уже ненавидел зал суда.
Высокий потолок, тёмные панели, запах бумаги, чернил, лака, духов, человеческого пота и чужого страха. Длинные речи усыпляли с первых секунд. Юристы говорили и говорили, слова их становились убедительнее. Судейские чины слушали с каменными лицами. Свидетели путались. Адвокаты ловили их на мелочах. Воробьёвские родственники держались с достоинством, которое с каждым часом всё больше походило на плохую театральную маску.
Сомов передал через своего человека короткую записку: «Исход предрешён. Род будет лишён статуса. Основную ветвь разденут почти до нитки. Часть — ссылка, часть — изгнание, часть — каторга по сопутствующим эпизодам. Не расслабляйтесь: самые опасные всегда уходят раньше суда».
Записку от него я прочитал трижды, и что-то в ней мне не нравилось. Казалось бы, Воробьёвых схватили прямо за яйца, а при объёме обрушившейся на них кары сбежать, казалось, было просто невозможно, но специалист Тайной полиции точно знает, о чём говорит.
Среди журналистов я заметил её ещё в первый день.
Девушка сидела во втором ряду прессы, чуть в стороне от основной газетной стаи. Не самая громкая, не самая напористая внешне, но почему-то именно вокруг неё постоянно возникало движение. Ей приносили записки. С ней шептались корреспонденты постарше. Один судебный пристав, проходя мимо, задержал взгляд на секунду дольше положенного и тут же сделал вид, что просто осматривал зал.
Она была слишком красива для своей профессии. Мысль вышла глупая, и я сам это понял. Красота не запрещает человеку быть умным, злым, талантливым, упрямым или готовым сидеть в душном зале суда по восемь часов подряд. Но если она была высокородной, даже по самым нижним порядкам, для неё должна была быть уготована судьба неплохого, а если низкородная, то богатых покровителей для красивой девушки всегда будет достаточно.
Ей не нужно было сидеть здесь, терпеть пыль, скуку и бесконечные речи. Она могла бы вертеть ухажёрами, принимать цветы, появляться на вечерах и скучать в окружении мужчин, которые считают себя остроумными.
Вместо этого она записывала каждую важную фразу, почти не моргая. Тонкое лицо, тёмные волосы, убранные под маленькую шляпку, внимательные серые глаза, перчатки без единого пятна чернил — значит, пишет аккуратно или имеет привычку менять их чаще, чем разумно. Не бедная газетная девочка. Не случайная стенографистка. Репортёр с хорошими манерами, хорошим платьем и опасно живым умом.
На выходе из зала она перехватила меня так ловко, что даже Носов, шедший в нескольких шагах позади, не успел вмешаться.
— Михаил Алексеевич Читалов? Александра Гиляровская, «Московские ведомости». Позволите несколько вопросов?
Я остановился.
— Судя по тому, как вы уже стоите у меня на пути, моё разрешение было не главным препятствием.
— Привычка профессии. — Девушка мило улыбнулась, стрельнув глазами в мою сторону. — Ваш род проходит по делу как потерпевшая сторона, но в обществе многие говорят, что именно столкновение Читаловых и Воробьёвых запустило цепь событий, приведшую к нынешнему суду. Считаете ли вы себя человеком, развязавшим войну родов?
Хорошо начала. Не «как вы себя чувствуете после похищения сестёр», не «довольны ли вы решением суда», а сразу крючок в самое мясо.
— Нет, — сказал я. — Войну развязывает тот, кто первым решает, что чужую семью можно использовать как рычаг давления.
— Но до похищения уже были конфликты: газетные статьи, дуэль, пожары на объектах, нападение на поезд. Вы утверждаете, что Читаловы всё это время только защищались?
— Я утверждаю, что дом Читаловых не нападал на детей, не минировал пассажирские вагоны и не воровал армейские патроны.
— Уклончиво.
— Зато точно.
— В обществе также говорят, что вы были готовы собрать вооружённых людей и идти на штурм имения, где держали ваших сестёр.
— В обществе много говорят. Оно этим живёт.
— А вы готовы были?
Я посмотрел на неё внимательнее. Глаза у Александры Гиляровской были совершенно спокойными. Она знала, как нужно вести меня в правильную сторону. Каждый ответ должен был вести меня на следующую ступень, всё ближе к признанию. Дескать, да, я был готов развязать полноценную войну прямо под столицей, собрать людей и бросить вызов государству, а если придётся, то и пролить реки крови за своих родственников, пусть по-настоящему родными они мне и не были.
Молодец.
— Я был готов вернуть сестёр, — сказал я. — Законными средствами, если бы они успели сработать. К счастью для всех, Тайная полиция сработала быстрее, чем отчаяние.
— Очень красивая формулировка.
— Можете использовать.
— Использую. Но читателю интереснее не красота, а правда.
— Тогда напишите, что правда сложнее газетного заголовка.
Она снова улыбнулась.
— Вы не похожи на восемнадцатилетнего юношу, впервые оказавшегося в центре большого процесса.
— А вы не похожи на журналистку, которую можно сбить первой приличной фразой.
— Это комплимент?
— Предупреждение.
— От вас они часто звучат одинаково?
Я вдруг поймал себя на том, что смотрю не только на её лицо. И это оказалось неприятным открытием. До сих пор у меня почти не было времени думать о женщинах в нормальном человеческом смысле. Наталья Гладкова была слишком яркой, слишком опасной и слишком связанной с большими делами, чтобы рядом с ней расслабиться. Екатерина, Вера и Мария занимали место семьи. Варвара Ольгова была загадкой архива. Остальные девушки проходили мимо на фоне взрывов, переговоров, больниц, цехов, дуэлей, судов и похищений.
А сейчас, на выходе из душного суда, после того как Воробьёвы начали падать и главная угроза будто отступила на шаг, молодое тело внезапно напомнило, что ему восемнадцать.
Александра стояла слишком близко. Пахла бумагой, лёгкими духами и улицей после дождя. И я, человек с памятью другой жизни, опытом управления компаниями и привычкой просчитывать риски, на пару секунд стал просто молодым мужчиной, которому понравилась красивая умная девушка.
Осознав это, я мысленно выругался. Поздно.
— Если вы хотите получить ответы без толпы у дверей, — сказал я прежде, чем успел полностью вернуть контроль над собственным языком, — сегодня вечером я смогу покинуть Академию. Мой ресторан открыт. Там меньше шума, лучше чай, а кухню лучше почувствовать самой.
Александра нисколько не удивилась. Вообще. Будто ждала, когда я наконец произнесу именно это.
— В восемь?
— В восемь.
— Я приду, Михаил Алексеевич. И предупреждаю сразу: вопросы не станут мягче от хорошей кухни.
— Тогда предупреждаю в ответ: хорошие ужины иногда
