Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Карета проехала мимо нас, покачиваясь на рессорах, и в тот момент, когда она поравнялась с ближайшим фонарём, свет упал на дверцу, и я увидел герб.

Знакомый герб. Слишком знакомый, потому что Артём видел его каждый день первые семнадцать лет этой жизни: на стенах родового поместья, на знамёнах в парадном зале, на перстне отца, на документах, которые приносили на подпись и даже на ошейниках охотничьих собак.

Герб дома Морнов.

Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.

Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.

Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.

Серафима рядом со мной замерла.

— Артём…

— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.

Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…

Глава 6

Последний шанс

Несколькими часами ранее…

Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.

Фрол опять дурил.

Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.

Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.

Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.

А теперь эти руки ничего не могли сделать, потому что Фрол сидел в комнате через коридор, целый и живой, спасённый мальчишкой, которому Кондрат задолжал так, что при одной мысли об этом долге внутри шевелилось что-то неудобное и незнакомое, и отказывался ехать туда, где его могли нормально долечить, потому что «не хочу, и всё».

Кондрат пришёл в Сечь мальчишкой, с Фролом на руках и без единого живого человека, которому было бы до них дело. Стал добытчиком, потом ходоком, потом атаманом, не ради власти и не ради славы, а просто потому, что так он мог кормить Фрола, одевать Фрола, защищать Фрола. Простая логика, которая не требовала объяснений и которая работала безотказно, пока не случился конфликт с Кривым, едва не утопивший Сечь в крови.

Кондрат побеждал в той войне, и все об этом знали, но именно в тот момент, когда оставалось только дожать, из столицы пришло предложение от человека, которому не отказывают. Кондрат забрал своих людей и уехал, а Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя весь город прекрасно помнил, кто кого пощадил.

Фрол уехал с ним, потому что Кондрат не оставил бы брата в Сечи ни при каких обстоятельствах. Но Фрол был Туровым, а Туровы не умели жить тихо и делать то, что им говорят. Поэтому когда он подрос, то сразу вернулся в Сечь и пошёл в ходоки, потому что ходить за Третий порог было у него в крови, и никакие столичные деньги и никакая столичная жизнь не могли этого вытравить. И допрыгался.

Кондрат сжал кулак, разжал. Бессмысленно. Злиться на Фрола было всё равно что злиться на плохую погоду: бесполезно, утомительно и ничего не изменит.

Он повернулся к столу, на котором лежал артефактный меч в потёртых ножнах. Перед любым выходом Кондрат первым делом проверял оружие, даже если шёл всего лишь на приём к коменданту, где самое опасное, что могло случиться, это отравление паршивым вином, которое Гнедич выдавал за столичное.

Кондрат потянулся к мечу и замер, потому что за спиной тихо, без скрипа и без стука, открылась дверь.

— Я просил не беспокоить, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе было ровно столько холода, чтобы любой слуга развернулся и вышел, не дожидаясь второго предупреждения.

— Ты много чего просил, Кондрат, — произнёс голос за спиной. — Например, времени. И я его дал. Но у моего терпения есть дно, и ты до него добрался.

Кондрат не шевельнулся. Просто стоял, глядя на меч, и внутри, там, где у людей попроще зарождалась паника, медленно разливался холодный, тяжёлый покой, который приходил всякий раз, когда ситуация переставала быть управляемой и оставалось только принять то, что есть, и работать с тем, что осталось.

Голос он узнал мгновенно, потому что за годы службы слышал его достаточно, чтобы узнать из тысячи, и каждый раз, когда этот голос звучал, мир вокруг становился проще и страшнее одновременно, потому что варианты исчезали, а на их месте оставались приказы. Кондрат медленно повернулся.

Громобой стоял