Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

Дело в том, что уже несколько месяцев Миры не приходило никаких вестей о поисках Ласки, и мне стоило немалых трудов удержать Сизого от того, чтобы он не сорвался искать её самому, потому что «искать» в его исполнении означало бы нестись через полмира без плана, без денег и без малейшего представления о том, куда именно нестись.

Я не стал ничего говорить, просто положил ему руку на плечо и сжал, коротко, по-мужски, потому что слова в таких случаях только мешают, а Сизый и без слов понимал, что я помню, что я не забыл и что, когда придёт время, мы разберёмся с этим вместе. Химера шумно выдохнул, тряхнул перьями и буркнул что-то невразумительное, что при большом желании можно было расслышать как «спасибо, братан», а при ещё большем желании как «отвали, я в порядке», хотя ни то ни другое не было правдой.

Вот в эту-то тишину и вошла Лиса. Она села на лавку у стены, подтянула ногу под себя, и я заметил, что на ней теперь было платье служанки из Верхнего города.

— Нашла, — сказала она, и в голосе была та ровная, сухая интонация, которая появлялась, когда Лиса была уверена в своей информации на все сто процентов и не собиралась тратить время на оговорки. — Кузнечная, дом шесть, второй от угла. Тихая улица, ничего приметного. Там живёт женщина, зовут Марфа, ей лет тридцать, может чуть меньше, из местных, тихая, ни с кем особо не водится. С ней двое детей: мальчик лет пяти, девочка лет трёх, может четырёх.

Она поскребла обкусанный ноготь.

— Соседи знают, что за дом платит кто-то сверху, но кто именно, никто не говорит, и не потому что не знают, а потому что боятся. Я зашла через кухарку из соседнего дома, представилась девчонкой, которая ищет работу у хороших людей, и та разговорилась. Сказала, что «хозяин» приходит два-три раза в неделю, всегда вечером, всегда один, без охраны. Одевается просто, кафтан без знаков, шапку надвигает на лоб. Кухарка его в лицо не видела, но описала фигуру, походку и привычку хлопать калитку левой рукой. По всем признакам это Гнедич, хотя я бы для верности ещё одну проверку сделала.

— Не нужно, — сказал я. — Этого более чем достаточно.

— Ещё кое-что. — Лиса чуть понизила голос. — Мальчик на него похож. Я видела ребёнка во дворе, когда проходила мимо. Те же глаза, тот же подбородок. Соседка говорит, Марфа при детях Гнедича по имени не называет, но мальчик один раз проговорился подружке кухарки, что «папа приносит сладости и называет его волчонком». Борис Семёнович, к слову, в молодости имел прозвище Волк, это мне Грач рассказывал ещё месяц назад, когда мы про коменданта болтали.

Я откинулся на спинку стула и позволил себе минуту, чтобы уложить всё это в голову.

Тайная семья. Настоящая, с двумя детьми, которых он навещает три раза в неделю и которых, судя по «волчонку», любит так, как жирные циничные чиновники обычно любить не умеют, но иногда, к собственному удивлению, всё-таки любят.

А теперь вспоминаем: жена в столице, по слухам, из семьи крупного чиновника. Какого именно и насколько крупного, я не знал, но чуйка подсказывала, что копаю в правильную сторону, потому что двенадцать лет на хлебной должности в захолустье просто так не высиживают, для этого нужен кто-то наверху, кто прикрывает и кому ты чем-то обязан. А тесть-чиновник, чью дочь ты бросил скучать в столице, пока сам завёл вторую семью на краю света, это как раз тот тип покровителя, который при определённых обстоятельствах может из покровителя превратиться в могильщика.

Знал ли я это наверняка? Нет. Но и не нужно было знать наверняка, потому что в таких делах достаточно, чтобы сам Гнедич поверил, что я знаю, а дальше его собственное воображение дорисует картину страшнее любой правды.

Причём самое забавное заключалось в том, что использовать этот рычаг по-настоящему я бы всё равно не стал. Шантажировать человека его детьми, ломать семью, пусть даже тайную, чтобы получить место за столом переговоров, это был тот сорт подлости, который в моей системе координат располагался где-то между «плюнуть в колодец» и «ударить лежачего», то есть технически возможно, но после этого в зеркало лучше не смотреть.

Только вот Гнедич этого не знал. И в том-то и заключалась прелесть ситуации: люди, которые всю жизнь жульничают, искренне убеждены, что все вокруг устроены точно так же, и если ты знаешь их тайну, то непременно ею воспользуешься, потому что, ну а как же иначе, для чего ещё нужны чужие тайны?

Так что я был уверен, что комендант додумает за меня всё то, что я никогда бы не сделал, и будет вести себя так, будто нож уже приставлен к горлу, хотя нож спокойно лежит в ножнах и доставать его никто не собирается.

А мне от него нужно-то было всего ничего: правильно представить меня Жилину и после этого не мешать. Для человека, который боится потерять всё, это была смехотворно низкая цена, и Гнедич заплатит её с облегчением.

Помню один мой знакомый тренер говорил: «Лучший шантаж — это тот, при котором никто не произносит слово „шантаж“. Ты просто знаешь, он знает, что ты знаешь, и оба ведут себя как джентльмены, потому что альтернатива не устраивает никого». Грубовато, конечно, но по существу он был прав.

— Хорошая работа, — сказал я Лисе. — Но Марфу и детей мы не трогаем, ясно? Мне не нужно, чтобы комендант меня боялся, мне нужно, чтобы он предпочёл со мной договориться, а не враждовать.

Лиса кивнула, и Дар показал то, чего я не ожидал: облегчение. Небольшое, процентов двенадцать, но настоящее, будто она готовилась к другому ответу и была рада, что ошиблась.

— Поняла, наставник. Никому ни слова.

— Молодец. Свободна.

Она исчезла, а я пошёл наверх переодеваться, потому что до выхода оставалось чуть больше часа, а являться на приём к коменданту в рубашке, пропахшей песком, потом и перьями Сизого, было бы дурным тоном даже по меркам Сечи.

Пока я застёгивал чистую рубашку и пытался привести в порядок волосы, которые после утренней тренировки торчали во все стороны с упрямством, достойным лучшего применения, в голове складывался план вечера, и план этот, при всей его внешней простоте, имел достаточно подвижных частей, чтобы развалиться от одного неверного слова.

Первое: найти Жилина и начать разговор. Обычный, человеческий, без