Восхождение Морна. Том 6 - Сергей Леонидович Орлов

не сгнил. Артём не сломался. Артём за четыре месяца построил на пустом месте то, что привлекло внимание Великих Домов и самого Императора, пусть тот и был дураком. Мальчик зарабатывал, создавал систему, собирал вокруг себя людей, и при этом даже не притронулся к деньгам, которые Родион ежемесячно ему отправлял. Это было поведение взрослого мужчины с планом, а вовсе не семнадцатилетнего юнца с бесполезным даром, каким Родион его считал.

Возможно, пришло время посмотреть на старшего сына заново. Без злости, без разочарования, без груза прежних решений. Просто посмотреть и увидеть то, что он почему-то не разглядел раньше.

Родион открыл глаза и посмотрел на карту Империи. Нашёл Сечь, маленькую точку на юго-востоке, у самого края, где Империя заканчивалась и начинались Мёртвые земли. Далеко. Но, как выяснилось, недостаточно далеко, чтобы мальчик остался незамеченным.

Он позвонил в колокольчик, и спустя мгновение в кабинет вошёл слуга.

— Подготовь курьера, чтобы он доставил письмо Феликсу.

Слуга поклонился, вышел и Родион вновь остался один. Взгляд снова вернулся к той самой точке, которая ещё пол года назад не значила для него ровным счётом ничего. Сейчас от неё тянуло жаром, как от костра, который кто-то развёл на краю Империи, и Родион Морн собирался выяснить, насколько далеко успело разлететься пламя.

* * *

Тронный зал опустел. Секретарь убрал бумаги и вышел, за ним потянулись слуги, бесшумно растворилась в дверях Паутина, и даже Тень, казалось, перестал присутствовать, хотя с ним никогда нельзя было знать наверняка. Последний гвардеец аккуратно закрыл двери снаружи, оставив в огромном зале только двоих: Императора и Громобоя.

Пётр Четвёртый всё так же сидел на троне, всё так же перебирал пухлыми пальцами виноградины на блюде, и со стороны ничего не изменилось. Румяное лицо, бегающие глазки и белая мантия. Всё как обычно.

А потом Пётр перестал жевать.

Это произошло не сразу и не одним движением. Пётр просто перестал быть тем человеком, который сидел на троне минуту назад. Пальцы замерли над блюдом, спина начала выпрямляться медленно, позвонок за позвонком, как разворачивается пружина, которую слишком долго держали сжатой, а бегающие глазки вдруг остановились, и в этот момент стало наконец понятно, какую именно работу выполняла их вечная беготня. Она прятала то, что было под ней.

Глаза оказались светлыми и неподвижными. В них не было ни капли той рассеянной глупости, к которой привык весь двор. В них вообще ничего не было, кроме холодного, ясного ума, который тридцать лет прятался за маской дурака и ни разу за это время себя не выдал.

Громобой стоял у колонны. Он служил Петру восемнадцать лет и видел это превращение десятки раз, но так и не смог к этому привыкнуть.

— Что скажешь? — спросил Пётр. Голос изменился, и от капризных интонаций не осталось ни следа.

Громобой помолчал. Он знал, что вопрос требует не быстрого, а вдумчивого ответа.

— Морн обо всём знал, — сказал он наконец. — Пытался выглядеть удивлённым, но тело его выдавало. Когда вы упомянули страховую систему, у него дёрнулась левая рука. Когда спросили, давно ли он разговаривал с сыном, задержал дыхание. Он следит за мальчиком.

— Конечно, следит, — тихо сказал Пётр. — Вопрос в другом. Морны нарушают пакт, или мальчик действует сам?

Громобой чуть наклонил голову, ожидая продолжения.

— Если ссылка была спектаклем для двора, и Родион через сына тянет руку к Сечи, то мы получим войну. Ни один Дом этого не простит. Но если мальчик действительно действует в одиночку, без отцовских денег, без связей, без поддержки, а отец просто наблюдает и пытается понять, что происходит, как и мы с тобой…

Пётр встал и прошёлся вдоль окон медленно, руки за спиной, и в каждом его движении чувствовался совершенно другой человек, не имеющий ничего общего с толстяком, который минуту назад ронял виноградины под трон.

— … тогда этот мальчик именно тот, кого я ищу уже очень давно.

Он остановился у окна и долго молчал, глядя в сад, прежде чем заговорить снова.

— У меня четверо наследников, Громобой. Четверо детей, которых я люблю, и ни одного, кому я мог бы передать трон, не боясь, что через год от Империи останутся одни обломки. Старший добр, честен и справедлив, а значит, Дома разорвут его в клочья ещё до конца первого года, потому что добрые и справедливые правители в этой Империи долго не живут. Второй храбр и решителен, но при этом настолько туп, что с улыбкой полезет в ловушку и потащит за собой армию. Дочь умнее их обоих вместе взятых, и в другое время из неё вышла бы Великая Императрица, но мы живём в мире, где Совет Двенадцати Домов скорее посадит на трон обезьяну, чем женщину. А младшему восемь лет, и говорить о нём всерьёз пока рано, хотя, если честно, я не уверен, что у него будет шанс вырасти, если меня не станет раньше времени.

Пётр провёл пальцем по оконной раме, будто стирал пыль, которой там не было.

— Четверо наследников, и каждого из них Дома сожрут с потрохами, стоит мне только закрыть глаза. Не потому что они плохие дети. Потому что ни один из них не понимает главного: в этой Империи выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее остальных.

Он помолчал, глядя в сад.

— Мой дед этого не понимал. Правил двенадцать лет и умер от яда на собственном юбилее. Отец продержался восемь, прежде чем Двенадцать Домов сговорились и убрали его. Расследование, конечно, ничего не нашло, потому что искать было бессмысленно: в заговоре участвовали все. Дядя вообще не дожил до коронации. Каждый Романов, который садился на этот трон и пытался править по-своему, очень плохо заканчивал. Каждый. И только я, румяный обжора, сижу здесь тридцать лет, потому что однажды понял то, чего не понял ни один из них: сильного правителя убивают, а слабого берегут.

Он повернулся к Громобою.

— Мне нужен наследник, который сломает эту систему. Который умеет строить, а не ломать. Который выживет, когда Дома начнут рвать Империю на части. И с мальчиком Морном у меня сработало чутьё, Громобой. То самое, которое за тридцать лет ни разу меня не подвело. Я пока не могу объяснить почему, но что-то в этой истории не даёт мне покоя. А я давно научился доверять этому чувству.

— Что прикажете?

— Мне нужно знать точно. А наш человек в Сечи…

Пётр замолчал, и в этой