Дитя Беларуси - Хитрый Лис

Она вырубила её ударом рукояти пистолета. А затем выстрелила, отправляя в "бессознательность".

И вот наконец, тот самый Сектор-7. Она достала из сумки целую кучу бабахалок.

— Взрывать дверь — скучно, — бормотала она себе под нос, лепя брусочки на стену, — а что у нас за этой стеной? Сектор содержания особо опасных био-образцов? О! Так будет гораздо эффектнее!

Она прилепила взрывчатку и аккуратно достала из прочной коробочки небольшой взрыватель с гремучей ртутью, который воткнула в один из брусков.

— А теперь — вишенка на торте! — довольно проговорила она, отбежав как можно дальше и сняв со спины своё противотанковое ружьё.

— Привет вам от Антона Павловича, ублюдки!

Грохот выстрела был оглушительным. Отдача отбросила её на пару метров. Снаряд пробил не только взрыватель, но и саму стену и взорвался внутри. А следом сработал и пластид.

Б-Б-БА-А-А-ДА-БУ-У-УМ!!!

Взрыв был великолепным. Сочным, красочным, громким настолько, что аж кровь из ушей во все стороны. И он снёс не одну, а целых две стены и дверь, разумеется, тоже. Охранницы, если таковые и были, превратились в "бессознательный" фарш. А ещё из повреждённой, разбитой взрывной волной стеклянной камеры содержания на пол медленно вытекала густая, чёрная, живая субстанция.

— Упс… — сказала Ванда, глядя на чёрную лужу, которая медленно, можно даже сказать — задумчиво, расползалась по полу. — Кажется, я что-то разлила. Выглядит как нефть. Или очень-очень грустный лакричный сироп. — Она на секунду задумалась, наклонив голову. — Интересно, оно горит? — Она достала зажигалку, чиркнула, но потом передумала. — А, ладно. Некогда. Уборщица уберёт. Наверное.

Быстро посбивав выстрелами замки с нескольких дверей, она посчитала, что её цель тут выполнена и, под вой сирен, она с боем — предельно мирным, разумеется — прорвалась к выходу, угнала со стоянки блестящий спорткар не иначе как какой-то местной шишки и, выбив ворота, рванула прочь.

И вот, под вой ветра и рёв мотора, наша изумительная, прекрасная и, что важно, совершенно миролюбивая героиня, мчалась в сторону городских огней.

— Ну что, автор, я же говорила, что справлюсь? — кричала она, несясь по ночному шоссе. — И, заметь, никаких "чрезмерностей"! Только веселье! Только это… Мне же снова нечего делать…

Глава 32

Планы и решения

Сильвер Фокс

Я сидел, прислонившись к прохладному дереву скамьи, и наблюдал, как она полулежит у меня на коленях. Сжавшись в комок, спрятав пылающее от смущения лицо в своём небольшом рюкзачке. Её плечи мелко подрагивали. Она не плакала. Она просто… пыталась исчезнуть. Спрятаться от мира, от меня, от своих собственных слов, которые вырвались наружу и теперь, казалось, висели в воздухе между нами, тяжёлые и неоспоримые.

"Если бы я не застыла тогда, дядя бы не умер вместо меня!"

Эта фраза объяснила всё. Её отчаянное, почти самоубийственное геройство. Её панический страх совершить ошибку. Её вечное, всепоглощающее чувство вины, которое она таскала на себе, как неподъёмный груз. Я знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который возвёл внутри себя персональное кладбище и каждое утро обходит могилы, проверяя, не забыл ли его кого-нибудь обвинить. В моём старом мире вина была непозволительной роскошью — она замедляла реакцию и притупляла бдительность. Но здесь, глядя на Петру, я понимал: её вина — это и есть её топливо. Горькое, ядовитое, но, в каком-то смысле, главное, что заставляет её надевать маску и прыгать в "бездну".

Я не собирался лезть ей в душу, не собирался играть в психолога. Это было бы грубо, неуместно и, скорее всего, бесполезно. Моя задача сейчас была не в том, чтобы "лечить" её травму. А в том, чтобы просто быть рядом. Дать ей почувствовать то, чего ей, очевидно, так отчаянно не хватало — безопасность. Поддержку. Ощущение, что она не одна в этом чёртовом мире.

Вокруг нас продолжал жить своей безмятежной жизнью Центральный парк. Шелестели листья, где-то вдалеке заливисто лаяла собака, а по дорожке пробежала очередная спортивная девица, даже не взглянув в нашу сторону. Мир был вызывающе равнодушен к катастрофе, которая прямо сейчас разрывала на части маленькую девочку на скамейке. И это равнодушие чем-то злило меня.

Я молча погладил её по голове. Она не шелохнулась, продолжая прятаться за своим рюкзаком, как за щитом.

— Эй, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, — Я не съем тебя, можешь отпустить свой защитный рюкзачок. Я, конечно, голодный, но не настолько.

Она не ответила, но её плечи дрогнули чуть сильнее. Я понял, что она улыбнулась. Это был хороший знак.

Медленно, очень медленно, она опустила рюкзак. Лицо её всё ещё было красным, но паники в глазах уже не было. Только сильное, глубокое смущение и… ожидание. Она ждала, что я скажу. Что я буду делать. Буду ли я жалеть её? Осуждать? Задавать вопросы?

Я не сделал ничего из этого. Я просто дал её спокойно полежать у меня на коленях.

— Знаешь, что сейчас было бы идеально? — спросил я так, будто ничего не произошло.

Она робко покачала головой.

— Мороженое. Огромный рожок фисташкового мороженого. Говорят, оно отлично помогает расставить мысли по полочкам. Сиди здесь.

Не дожидаясь ответа, я осторожно её приподнял, встал и направился к лотку с мороженым, который виднелся в отдалении. Это была не просто попытка её отвлечь. Это была демонстрация. Демонстрация того, что её срыв, её слова не оттолкнули меня, не напугали, не заставили сбежать. Я всё ещё здесь. Я никуда не делся.

Когда я вернулся с двумя большими рожками, она уже сидела прямее. Она взяла мороженое, и её пальцы на мгновение коснулись моих. Тёплые, чуть дрожащие.

— Спасибо… — прошептала она.

Мы ели молча. И это молчание было правильным. Оно давало ей время прийти в себя, а мне — не наделать глупостей. Постепенно я видел, как напряжение покидает её тело. Она расслабила плечи, её дыхание стало ровнее.

— Я… — начала она, но я её перебил.

— Погоди, — сказал я. — Сначала доешь. А потом мы просто пойдём гулять.

И мы пошли.

Я намеренно не возвращался к той теме. Я рассказывал ей какие-то нейтральные, забавные истории из своей "модельной" жизни. Про то, как на одной съёмке меня заставили позировать с живым павлином, который всё норовил клюнуть меня в самое неподходящее место. Про то, как