Изгнанники Небесного Пояса - Джоан Виндж

— Ваш корабль мы заберем с собой, если хотите. Возможно, попробуем починить изоляцию двигателя.

У мальчишки отвисла челюсть, но он тут же пристыженно собрался:

— Нам… нам можно послать сигнал домой, в Лэнсинг, и рассказать им, что произошло?

— Да.

— Тогда мы согласны. Мы остаемся с вами и рассказываем то, что знаем.

Двое заметно расслабились и обмякли в воздухе, словно тряпичные куклы. Клевелл скрестил руки на груди.

— Но имейте в виду вот что. Капитан сказала, что управление Рейнджером требует подготовки, и это так. Мы полетим с ускорением в одну стандартную силу тяжести. Если даже вы сумеете захватить корабль и связаться со своими соплеменниками, они вас в жизни не догонят. Вы ничего не добьетесь, кроме путешествия в вечность. В один конец.

Теневик Джек открыл было рот для ответа, потом закрыл.

— Отлично. Присмотрим за вашим кораблем, в общем. Клевелл, отведешь их вниз? Их бы… — Она отвернулась, зная, что тактичности ей недостает. — Они могут воспользоваться душем.

— А из чего этот душ? — с подозрением пробормотала Птичка Алин.

Бета выдержала паузу, вдыхая дымок.

— Ну… из воды.

— К сожалению, шампанское у нас кончилось, — Клевелл оттолкнулся и полетел к двери.

Теневик Джек неуверенно рассмеялся.

— У вас столько воды, что в ней можно мыться?

Она кивнула.

— Используйте столько, сколько вам надо. Без проблем. У нас много. И мыло берите. И чистую одежду. Клевелл?

— С удовольствием.

Он нетерпеливо направил их из рубки в шахту, по которой гуляло эхо; Рыжинка увязалась за ними. Бета на мгновение отключилась, прислушиваясь к их движениям; ее взгляд утонул в травянистой зелени коврика, пыльной небесной голубизне переборок. Этот дизайн специально разрабатывался для того, чтобы семерым людям не свихнуться в тесноте за три с лишним года. Она осознала, что за последние дни на корабле исподволь распространилась пустота, основательная, безнадежная, подобная великой пустоте за гранью корпуса. И, осознав, поняла, что пустоты больше нет. Включились струи душа, зазвучали слабые восторженные хохотки.

Клевелл с Рыжинкой на руках возник на пороге.

— Надеюсь, они там не утонут… но, впрочем, мне в любом случае стало бы легче.

Она опустила взгляд на трубку в своей руке, вспомнив, как он вырезал ее для Беты в последние дни пребывания в Северной моэтии. И, сама себе удивляясь, начала смеяться.

Рейнджер, в полете из Лэнсинга к Демархии, +290 килосекунд

Птичка Алин медленно шла по гидропонной лаборатории Рейнджера в зеленом свете ламп, и ее хрупкое тело выгибалось от усилий держать спину прямо при стандартной силе тяжести. Она что‑то негромко насвистывала себе под нос, словно не замечая дискомфорта: неизменные прохлада, влага, запах яблок и гудение насекомых уносили ее мыслями в прошлое. Теневые пятна скользили по плиткам, сливались друг с другом и разделялись при каждом движении лиственных крон, пропуская в глубины прозрачных запечатанных баков с вязкой жидкостью искорки голубовато–зеленого света.

Обстановка эта представлялась ей странно чужеродной, как, впрочем, и всё в этой сказочно богатой стране чудес на борту звездолета. Однако деревья и папортники везде одинаковы, как ни искажаются от силы тяжести или отсутствия таковой. Живые создания, которым она нужна. Они благодарили ее за внимание и заботу цветами или плодами, залогом дальнейшей жизни ее народа. Единственные из всех живых существ, с охотой принимали и впитывали они ее любовь — и никогда не отворачивались от дурнушки, неумехи, калеки…

Птичка Алин вытащила индикаторный щуп из очередного чана, посмотрела на показания и отряхнула. Со вздохом продолжила было путь вдоль цепочки чанов, но остановилась, присела на пол и стала массировать распухшие ноги. Кровь циркулировала с трудом, плоть покалывали невидимые иголки. Птичка Алин откинулась назад и взглянула вверх, в изменчивую зелень; представила, что за нею полупрозрачный, молочного оттенка, атмосферный пузырь Лэнсинга, а Теневик Джек плетет свою паутину там, где на корабле установлены были ряды ламп дневного света.

Она считала килосекунды — да что там, секунды каждого лансингского дня, — пока Теневик Джек однажды не разделил с ней обед. Молчаливый, терзаемый скрытым гневом и переменами настроения, он тем не менее оказался единственным из людей, кто согласен был с ней общаться, кто ежедневно выбирался из собственного затененного мира и проявлял к ней доброту. Она время от времени задумывалась, не из жалости ли он так поступает, но ей в общем‑то не было до этого дела. Она была ему благодарна за всё; она любила его, и ее любовь не ведала обид.

Еще в детстве она поняла, где будет работать — в садах на поверхности; в течение дальнейшей жизни ей стало ясно, почему — потому что она была иная, не такая, как все, деформированная. Родители обучили ее пользоваться компьютерной аппаратурой, поскольку приняли как данность, что дочке придется работать в областях повышенного радиационного фона; снарядили на корабль, сделали все, что было в их силах, чтобы она в дальнейшем славно потрудилась на благо людей своего мира. Но кроме этого, внимания ей они не уделяли; так отстраняются люди от непоправимых ошибок или жертв неизлечимой хвори.

А она никогда и не подвергала сомнению свою ущербность, ведь знала из курса диалектического материализма, что каждый индивид обязан нести ответственность за свои недостатки. Она почти радовалась работе на поверхности Лэнсинга, где можно было спастись от мира обычных людей, затеряться в красоте садов, обрести желанное одиночество — даже среди таких же калек, как она сама.

Затем она наткнулась на Теневика Джека, который сидел у входа в туннели, обескураженный, шокированный, перепуганный. Теневик Джек вырос в обществе, где ему была обеспечена нормальная, безопасная жизнь. Внезапно ему сообщили, что он теперь ненормальный, и вышвырнули в чужой мир, бросили на произвол судьбы. Она утешила его из жалости и по личным причинам; нужда связала его с нею, и они стали дружны.

Но постепенно, взрослея, она начала стремиться к чему‑то большему, нежели простая дружба, хотя понимала, что это неправильно и невозможно. На поверхности Лэнсинга нормы туннельной жизни искажались под воздействием неврозов или потребностей, и каждому приходилось нести буквальную ответственность за свои действия, а равно — последствия этих действий. Она повидала такое, что повергло бы в ужас ее родителей, и поняла, что эти поступки никому не причиняют вреда; последнее соображение и было у нее теперь единственным критерием различия добра и зла. Видела и такое, чего пугалась сама, как только понимала природу этого,