Забытая цивилизация - Евгений Громов

Стычка переросла в схватку, в которой каждый защищался от того, что видел: кто-то принялся отбиваться, думая, что рядом – враждебный солдат; кто-то хватал за горло, чувствуя незримую руку, давящую на грудь. Рука Виктора сжимала Анну, волосы у неё выбились, по лицу побежали капли пота – они пахли железом и усталостью. Никто не хотел по-настоящему причинить вред, но паника делала движения резкими и неконтролируемыми. Яна, пытаясь сохранить присутствие терапевта, бросилась между ними, умоляя прекратить. Её голос был хрупок и раздражён – он рвался под натиском чужих голосов, доносившихся из кристаллов. «Послушайте меня!» – она кричала, в голосе ее была почти мольба. Но сам храм подбрасывал образ пациентов, стоящих перед ней с расширенными от страха глазами. В её голове звучали старые приказы: отпустить их, уйти, перестать бороться. Она закрывала уши, но тембры становились громче, приказывая слабеть. Во время попытки успокоить людей она стукнулась головой о грань кристалла – удар был резким, и кровь, разгорячив лицо, заледенела в ней страхом. Это не был графический образ, но ощущение – теплое, чужое – внесло новый хаос: Яна заплакала и на миг потеряла опору.

Ли наблюдал за всем этим со странной, почти тихой решимостью. Его лицо казалось высеченным из камня: в его глазах – сочетание ужаса и ясности. Он смотрел на ядро и понимал, что все эти сцены – не столько внешние атаки, сколько приглашение. Эхо предлагало слияние, предлагало ответ через понимание. И Ли решил принять вызов, но не вблизи – в сердце. «Я войду в ядро», – сказал он тихо, так что слова, поначалу, утонули в шуме, но затем обрели вес. «Если я смогу понять это изнутри, мы сможем его контролировать. Или… остановить навсегда».

Его решение повергло команду в последний раскол. Для некоторых это было спасением – шансом раз и навсегда изучить и отключить источник. Для других – преднамеренным самоубийством. Виктор зарылся зубами в губу, сжимая ладони в кулаки; Маркос шагнул к Ли, словно готовый вырвать его назад. Анна смотрела на него, и в её глазах смешались страх за человека, рядом с которым она столько раз делила груз решений, и понимание того, что без такого риска шансов нет. Ссора перешла в ярость. Виктор схватил Ли за плечо, затем – в порыве – нанес удар в бок; Ли согнулся, но не дал себя отбросить. Маркос вцепился в плечо Виктора, ревнивый, резкий: «Отпусти его!» – и в этот момент Яна, дрожа, крикнула: «Нет! Всё, хватит!» – но её слова утонули в новой волне звуков. Кто-то толкнул устройство глушения; оно упало, стукнулось о камень и запищало, издавая пронзительный звук, от которого все замерли на долю секунды.

В толпе один друг ударил другого, и удары были не эстетикой жестокости, а безумным, животным ответом на страх. Лицо Виктора исказилось, он выдержал удар в челюсть и отступил. Маркос впился пальцами в одежду соперника, листья пыли осыпались с плеч. Никто не вспоминал о тех, кто лежал где-то вне зала – в этот миг каждый защищал свою маленькую реальность.

В этот хаос вторглось новое, иной раз более опасное: видения стали материализовываться как тактильные угрозы. Ли ощущал, как его собственные руки дрожат, словно кто-то другой овладел ими. Он повернулся к ядру, и взгляд его встретил не просто кристалл, а сосредоточенное «лицо» – не человеческое, а коллективное, состоящее из глаз и уст миллионов воспоминаний. Ему показалось, что внутренний голос эха зовёт его к объединению: «Приди. Пойми. Стань одним из нас». Он услышал в этом голосе не угрозу, а обещание – и это обещание было дьявольски сладким: конец страха, конец сомнений, вечное понимание. Анна, видя, как рушится порядок, приставила руку к виску Ли, пытаясь не дать ему сделать шаг внутрь. В её жесте – одновременно и желание удержать, и страх отпустить. «Не делай этого», – шептала она, и в её голосе слышались годы ответственности и опасения, что потеряет его навсегда. Его ответ был прост: «Если я не пойму, зачем оно это делает, мы никогда не остановим его. Я рискую, но рискую ради всех». После этих слов команда раскололась окончательно. Часть людей уступила – не из веры, а из отсутствия выбора: они физически не могли остановить Ли. Другие хватали оборудование, чтобы попытаться извлечь его силой. Вдруг все движения стали резче, в каждом броске – отпечаток паники.

Жестокость стала не театром, а инстинктом выживания. И хотя не было графических сцен, было ощущение разрушения: сломанная мебель, кровь на губах, хруст щепок, звон разбиваемого стекла из записных устройств. Нет – умирающих, но были раны и синяки, которые свидетельствовали о том, что разум человека может стать самым жестоким орудием против ближнего. И всё это происходило под тихий, глубокий рок кристаллов, как если бы храм сам подталкивал их к окончательной расколу. Когда Ли двинулся к ядру, кто-то из последних остатков здравого смысла выкрикнул: «Если ты уйдёшь, мы не сможем остановить эхо!» Но Ли уже был почти на грани сферы; его движение было одновременно и шагом в неизвестность, и последним актом мужества. На этот шаг наложилась вся их история: и попытки спасать, и ошибки, и вера в то, что понимание – единственный путь. И в этот самый момент, когда ладонь Ли коснулась холодной поверхности резонатора, в зале повисла тишина – предвкушающая гром. Эхо, словно чувствующее приближение сознания, сжалось, и каждый звук, каждое дыхание стали максимальной ставкой. Все знали: следующий миг может разорвать их или дать ключ к спасению.

Глава 8. Поглощение

Ли коснулся поверхности резонатора, и мир раскололся на тысячи тихих вспышек – не света, а смысла. Под его пальцами кристалл не был холодной материей: он был интерфейсом памяти, сосудом коллективного опыта. Внутрь потянуло, как в воду – сначала лёгкое погружение, затем полное исчезновение границ между «я» и «мы». Погружение длилось быстро. Перед Ли раскрылась история, дотоле фрагментарная: ранняя цивилизация, необузданный оптимизм ученых и жрецов, обет единства. Они искали избавление от одиночества, от смерти; они мечтали о сообществе, где сознание не умрёт – оно перешло бы в общую ткань. Но идея, рождённая из сострадания, оказалась ядовитой: коллективная память, без тела и границ, постепенно стала не просто хранилищем, а паразитом, который требовал для себя всё больше индивидуальной энергии, всё больше переживаний, чтобы поддерживать иллюзию единства. Методы «интеграции» стали насильственными: сначала добровольное участие, затем – принуждение, затем – поглощение. Со временем «эхо» научилось не просто хранить воспоминания, но и манипулировать ими,