Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

- Ну, за долгую жизнь! – провозгласил в ответ его приятель и побратим, припадая к очередному серебряному рогу, полному хмельного.

- Да ты уже нажрался, - кисло сказал ассасин.

- А ты, говорят, отверг щедрое предложение Башни Ворона. По слухам, они перед тобой пресмыкались и предлагали место магистра…

- Многое говорят.

И это было сущей правдой. Слухи носились по всем Семи Мирам, один невероятней другого. Богиня Жизни сошла на Землю. Отравленный ветер унялся. Бесплодные пустоши проросли молодой зеленью, на месте развалин зашумели серебристой листвой оливковые рощи, реки очистились от яда, и в них даже завелась рыба. Необходимость в Благословенных Башнях отпала. Храмы Великих Герцогов штурмом взяла толпа. Часть сожгли, часть поспешно перестраивали в святилища Фрейи, хотя, говорят, новая богиня охотней всего откликалась на имя Майя. Не забыли и про истинного князя Андраса, а также Ареса-Победителя – в Нью-Вавилоне, в Новом Риме, Цзи, Мемфисе, Фивах, Варанаси и даже в пострадавшем от метеорита Карфагене, по всей Земле. Каким-то образом смертные мгновенно узнали имена всех, кто участвовал в чудесном спасении, включая и Бальдра с Гурабом, и тех олимпийцев, что сражались на пепельной равнине у Пламени Бездны – и молитвы им возносили теперь столь же яростно, сколь истово вытаптывали память о них всего пару месяцев назад. Говорят, постарался Гермий Вестник Богов, выползший наконец-то из черепашьего панциря и запустивший веерные рассылки с новостями по всей Небесной и Темной Сети, в каждый кристалл памяти.

Как ни странно, среди героев чествовали и Абигора, так что посвященные ему алтари уцелели. Что еще более странно, молодой маркграф Бездны откликнулся на приглашение и сейчас восседал за столом вместе с остальными, правда, чуть поодаль. Его окружала стайка очарованных небесной красотой юного демона валькирий, нимф и харит, и даже несколько эйнхериев и эфебов присоединились к этому кругу почитателей прекрасного. Парень не знал, куда девать глаза, и то и дело тоскливо косился на Ареса.

Что касается самого Эниалия, то особо счастливым, в отличие от своей прелестной супруги, он не выглядел, но казался хотя бы спокойным.

- Не хочет никого прирезать прямо на пиру – уже слава Норнам, - прокомментировал это хозяин подворья.

По левую руку от пары олимпийцев сидел Андрас. Бальдр даже озаботился тем, чтобы притащить в Дион его резное кресло-трон. Полудемон сменил серую униформу на строгое черное одеяние и выглядел так, словно заскочил сюда на пару минут, глотнуть фалернского и переброситься парой слов с приятелями – а затем вновь унестись по своим непонятным делам.

- Нет, так не пойдет! – рявкнул Бальдр. – Где буйное веселье, пляски и песни? Где приглашенные мной скальды?

- Нет скальдов, - хмуро произнес Гураб, глотая из кружки светлый октябрьский эль.

- Как это нет скальдов? А я на что?!

С этими словами Одинсон извлек откуда-то из-под массивной деревянной столешницы тальхарпу и проревел во всю глотку:

- Эй! Заткнитесь все! Хозяин Брейдаблика желает исполнить вису о том, как Арей-Мужеубийца и истинный князь Андрас спустились в мрачное и полное ужасов царство Эреш…

Физиономию истинного князя Андраса перекосило. Бальдр расплылся в широченной ухмылке.

- Или, может, любезный друг моих юных лет, этот вран свирепой битвы, сам желает порадовать нас звуками музыки в сей праздничный день? Андрас, споешь?

- Да, Андрас, - подхватил Арей-Мужеубийца, по-хозяйски обнимая Киприду за округлившуюся талию и водружая ноги в крылатых сандалиях на стол, - почему бы тебе не усладить наш слух звуками музыки? Я припоминаю твои необычайно музыкальные завывания, усладившие не одну сотню мертвецов.

В глазах бога войны разгорались привычные искры, то ли от выпитого, то ли от чего-то еще, и дело явно начинало попахивать дракой.

- Это он о чем? – озадаченно пробормотал Одинсон.

- А Хель его знает, - ответствовал Гураб.

Андрас пожал плечами, и в руках его появился диковинный музыкальный инструмент, черный, лакированный, с длинным грифом и пузатым корпусом, похожий на лютню-переростка.

- Убейте меня, - отчетливо произнес Эниалий, опрокидывая в рот кубок с фалернским.

К сожалению, что собирался спеть истинный князь, так и осталось неизвестным, потому что в этот момент двери зала распахнулись. Бальдр вскочил, на всякий случай схватившись за рукоять меча – никаких гостей он больше не ждал, а всякому известно, что без стука на пир богов и героев может явиться лишь кровожаждущая нечисть с окрестных болот. Однако это была не нечисть. Это была девушка в травянисто-зеленом платье, с цветами в волосах, с глазами, сияющими той синевой, что появляется в ветреный день в просветах между туч.

Ее сопровождали две дюжины музыкантов из Маленького Народца в зеленых камзолах. Жители Холмов вовсю наяривали на дудках, лютнях и арфах, и уже через миг вся компания оказались на заросшей изумрудной травой поляне за дворцом Роз и Терний, и над ними – против всех законов природы и Фэйри – сияло ликующее молодое солнце.

- Вот тебе и раз, - огорошено произнес хозяин Брейдаблика.

Он оглянулся на своего приятеля, но вместо ассасина в черном минтафе рядом стоял уже князь Альфхейма, Амрот Прекраснокудрый. Альв с любовью и болью смотрел на юную танцовщицу. Та скользила взглядом по рядам собравшихся, как будто выбирая, и все не смолкали свирели и арфы, и всем хотелось пуститься в пляс – но никто не решался, предоставляя право Первого Танца богине.

Взгляд цвета небесной бирюзы на миг задержался на лице Эниалия, и лицо это стало жадным и напряженным, на скулах заиграли желваки. Стоявшая рядом Киприда заметно побледнела и явно приготовилась картинно рухнуть в обморок, но взгляд двинулся дальше. Девушка улыбнулась и так, улыбаясь, шагнула вперед, протягивая руки Андрасу. Полудемон, не отрываясь, смотрел на нее, и что было в его прозрачных глазах – раздражение, усталость, злость? Уж точно не страсть.

Амрот шумно выдохнул. Бальдр на всякий случай сграбастал приятеля за плечи, чтобы тот не учудил чего-нибудь непотребного.

- Кое-что никогда не меняется, брат, - тихо, с непривычной для себя серьезностью сказал он.

- И очень жаль, - ответил князь Альфхейма.

Сын Одина отвернулся. Ему было светло и больно – странное чувство, но он знал, что кое-кому на этой поляне гораздо больнее. Музыка взвилась, заплясали пары, будто и не прошло этих двух тысяч лет, будто Зеленая Страна не погибла, подернувшись ядовитым туманом, и все было по-прежнему –