Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Смотря кому, — сказал я. — Вам, который ждёт кварц, вовремя. Ему, который платит за провоз, дешевле.

— Во-от, — с глубоким удовлетворением протянули оба брата одновременно и одинаково, каждый в свою пользу, переглянулись и сами же первыми рассмеялись.

— За чем приехали? — Роман отодвинул спор в сторону, как отодвигают со стола готовую работу.

— Держатель с кварцевыми губками нужен. Под горячее сведение, — ответил я.

Держатель у них нашёлся, и не один: Роман выложил передо мной на сукно целых три, от простого до щегольского, с зажимным винтом из ориалха. Простой я отложил сразу, у него губки ходили с небольшим заеданием на середине хода из-за конструкции. Щегольской подержал, взвесил и тоже отложил: за винт из ориалха просили как за пол-инструмента, а винту в этой работе цена была та же, что латунному.

Средний лёг в руку отлично. Я повертел его к свету, проверил ход губок на полное раскрытие. Ход был мягкий, без люфта, кварц чистый.

— Под какую горячую работу берёте? — Олег, забыв про кварц из столицы, смотрел, как я щёлкаю зажимом.

— Решётку, — кратко пояснил я.

— И не спросишь ведь, какую. Всё равно не скажет. — Он покачал головой с притворной скорбью. — Знаете, Пётр Алексеевич, у нас покупатели делятся на два сорта: одни час рассказывают, что мастерят, и ничего не покупают. А есть как вы: вы покупаете и молчите. И я ещё не решил, что хуже.

— Хуже третий сорт, — сказал Роман, выписывая мне счёт. — Который час рассказывает и потом просит в долг.

— Это не сорт. Это кара небесная.

Пока я отсчитывал деньги, Олег сам, не дожидаясь брата, завернул держатель в вощёную бумагу, перевязал бечёвкой и пристроил сверху узелок петлёй, чтобы нести на пальце. Делал он это с той же воркотнёй, с какой спорил о тракте, и с той же основательностью, с какой паял свою коробочку.

— Кварц у губок берегите от перепада, — сказал он, вручая свёрток. — С жара в воду не суйте, лопнет. Остудите на воздухе сначала.

— Он знает, — сказал Роман.

— Знает. А я всё равно скажу. Потому что так правильно.

Я рассчитался, пожал обе руки, простился и вышел на мороз с покупкой на пальце.

* * *

Манотопку я собирал в мастерской три вечера.

Корпус выгнул из листовой меди, по шаблонам, снятым с чертежа в натуральную величину: швы прокатал на оправке, пропаял и прошёл шабером, чтобы ни один не царапал ладонь. Под топочную камеру выложил каменное ложе, посадив каждый камень на состав, который не боится жара.

Жаровую решётку отливал в горне, под снопы искр от поддува, и сводил по ней контур горячей, по малиновой ещё заготовке, держателем с кварцевыми губками: они держали мёртво, рука шла спокойно, и линии легли с первого прохода, все до единой. Я дал решётке остыть на воздухе, проверил контур камертоном, которым я наконец-то научился четко различать хотя бы наличие и отсутствие дефектов, и только после этого позволил себе разогнуть спину.

Преобразующий узел, сердце всей затеи, занял один вечер целиком: семнадцать контуров на пластине с ладонь, один в другом, со сходом в общую точку. Я гравировал их под лампой, сверяясь с выкладками с карточки после каждого третьего штриха, и к концу вечера у меня ныли пальцы и рябило в глазах, зато все семнадцать звенели под камертоном в один тон.

К исходу третьего вечера печка стояла на верстаке, начищенная, на четырёх литых лапах, с дверцей на кованой петле, и всем своим видом просилась в купеческую гостиную. Я заложил в камеру горсть щепы и поднёс огня.

Щепа занялась, я закрыл дверцу. Через минуту в подключенный накопитель поползла мана: жидкий, ленивый ручеёк, который я ощущал кожей как слабое тёплое щекотание. Когда щепа дотлела и в камере осталась щепоть седого пепла, в накопителе набралось где-то половина от той маны, что ушла из встроенного в топку накопителя на поддержание преобразования.

— Великолепно, — сказал я печке. — Промышленность может спать спокойно.

[Я немного посчитала: КПД станет удовлетворительным, если сделать всю конструкцию больше в тридцать раз.]

— В тридцать? — я прикинул в уме. — Это значит высота будет не сорок сантиметров, а где-то метр тридцать? Ну в целом не так страшно кстати.

[Нет, не вес в тридцать раз больше, а линейный размер. То есть не сорок сантиметров, а двенадцать метров.]

Я присвистнул. С учетом того, сколько денег я потратил на изготовление обычной топки, создание чего-то в… двадцать семь тысяч раз большего должно было окупиться производимой маной лет через… не знаю, восемьсот?

[Зато она единственная в мире, милый. И сделана на совесть. По-моему, прекрасная судьба для чертежа, которому было суждено истлеть на полке.]

— Тут я с тобой соглашусь. — Я обтёр корпус ветошью, дал остыть и стал подбирать ящик под упаковку. Ящик нашёлся из-под лампового стекла, по росту, и я поставил печь в него, переложив стружкой со всех шести сторон. — Завтра отнесу, пока сам не привязался.

* * *

Зоя обошла манотопку кругом, дважды, открыла дверцу, закрыла, заглянула в отводной жёлоб, провела пальцем по шву и зачем-то постучала ногтем по медному боку.

— Звенит, — констатировала она таким тоном, будто это решало дело. — Топили?

— Один раз, для проверки. Работает, — ответил я.

— Лучше бы не работала, было бы ещё бессмысленнее. — Зоя отступила на шаг, оглядела печку целиком, от лап до жёлоба, и что-то в её лице помягчело. — Ну что. Оставляйте. Дня через два-три приходите за своим старьём, раньше он из дому не выберется: он и за хлебом-то выходит раз в неделю.

За накопителем я пришёл на третий день. Он уже стоял на прилавке. Цилиндр в локоть высотой, тёмная бронза с латунными обручами, по верхней крышке гравировка вязью, заводское клеймо с короной, смотровое окошко в гранёном стекле, и за стеклом, в глубине, угадывался тот самый сизый отлив. Такие вещи делали, когда мастеру было не всё равно, как его работа будет выглядеть через сто лет. И через сто лет она выглядела лучше половины моего товара.

— Забирайте, забирайте. — Зоя наблюдала за мной из-за прилавка с откровенным весельем. — Он, к слову, вашу печь принял