Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Мне нужно подумать.

— Думайте. — Она снова взялась за перо и склонилась над книгой, давая понять, что аудиенция окончена. Уже над страницей добавила, не поднимая головы: — Только не год. Старик не вечен, а наследники у таких собирателей обычно первым делом зовут старьёвщика.

* * *

Картотеку я собирал с самого открытия библиотеки, скорее для души.

Идея была простая. В лекциях и справочниках то и дело попадались упоминания задуманных артефактов, расчерченных, но так и не построенных: где мастер умер, где заказчик разорился, где схема оказалась дороже пользы.

Поначалу я просто загибал уголки и ставил карандашные птички на полях, пока Лавка не выразилась в том смысле, что за птички на полях её книг в приличных домах бьют канделябром. Тогда я завёл под выписки ящик с карточками, разлинованными по моему образцу: название, автор, год, суть, причина, по которой вещь не родилась, ссылка на том и страницу.

Зачем, я и сам толком не знал. Видимо, за шестьдесят лет привычка подбирать брошенные кем-то механизмы въелась глубже, чем я думал.

Теперь ящик встал на библиотечный стол, под тёплую лампу, и я перебирал карточки уже с прицелом. Картон шуршал под пальцами, на некоторых карточках чернила были свежие, недельной давности, на первых уже даже начали потихоньку выцветать.

— Маяк обратной тяги… нет, его без полигона не соберёшь, а полигона у меня нет. Весы для проклятий. Любопытно, но тут половина расчётов утрачена, восстанавливать год. Самопишущий камертон… мелко. А вот это?

[Интересно.]

Я вытащил карточку, перечитал и положил перед собой, отдельно от ящика. Манотопка. Печь-преобразователь: закладываешь органику, хоть дрова, хоть солому, хоть огрызки от яблок, топка сжигает её и отдаёт вместо тепла ману.

Тонкий, жидкий поток, который не окупал ни топлива, ни труда, отчего вещь так и осталась на бумаге: автор схемы честно дописал внизу выкладку убыточности, подвёл черту и бросил затею. Выкладку я проверил тут же, на полях, и пришёл к тому же итогу: поленница сжигала энергии больше, чем производила, и никакой доработкой это не лечилось.

Но схема была полная, до последнего контура, с допусками и спецификацией материалов. И сама мысль: печка, которая топится пищевыми отходами и выдаёт ману, звучала достаточно оригинально.

[Если твоему собирателю нужны курьёзы, лучше не придумать. Вещь, которой никогда не существовало. Будет единственная в мире.]

— И при этом честно работающая. — Я постучал пальцем по карточке. — Бесполезная, но настоящая. Для коллекции самое то.

Чертёж я перерисовал начисто, в трёх проекциях, с выноской жаровой решётки крупным планом, и через день положил его на прилавок «Грозовой силы».

Зоя вытерла руки ветошью, склонилась над листом и довольно долго молчала, водя пальцем по контурам, не касаясь бумаги. Палец прошёл топку, поднялся по отводному жёлобу, вернулся к решётке и остановился.

— Это что же. Топка?

— Манотопка. Сжигает органику, отдаёт ману. — Я разгладил лист ладонью. — Схема в своё время не пошла: невыгодна. Построена не была ни разу. Я соберу первую.

— Первую и последнюю. — Зоя выпрямилась, и в глазах у неё стояло то самое выражение, которое я надеялся увидеть у собирателя: смесь насмешки и зависти, и зависти, пожалуй, было побольше. — Самая бессмысленная вещь, какую я видела за прилавком. — Она побарабанила пальцами по краю листа. — Он за неё удавится.

— Узнаете наверняка?

— Узнаю. — Чертёж она свернула бережно, в трубку, и перевязала шнурком из ящика под кассой. — Сама отвезу, такое в чужие руки давать жалко.

Через два дня, утром, мальчишка-посыльный позвонил в дверь Лавки, сунул мне в руки сложенный вчетверо листок, шмыгнул носом и убежал, не дожидаясь ни ответа, ни монетки. В листке стоял косой решительный почерк, три слова и подпись: «Согласен. Несите. З.»

Правда, для изготовления мне нужен был особый инструмент, какого не было в моем арсенале и за которым пришлось ехать к Пироговым.

В манотопке вся соль сидела в жаровой решётке, контур на которую следовало сводить прямо по раскалённой заготовке, и без держателя с кварцевыми губками было не обойтись. У меня такого не водилось, заменить было нечем: обычный зажим по горячему ведёт, а руками контур на жару не удержишь, будь у тебя хоть три руки.

В магазине у братьев было тихо и тепло, пахло деревом и чем-то медным. За прилавком, на стене, тикали часы, которых не было в прошлый раз и которые я машинально оценил на слух: чуть спешат, в неделю на минуту. Роман, завидев меня, вышел из-за прилавка навстречу.

— Пётр Алексеевич. Рад, рад. — Рукопожатие у него было двойное, второй ладонью сверху, как у доктора. — Олег! Глянь, кто приехал.

Олег высунулся из мастерской, в фартуке, с недопаянной коробочкой в руке, кивнул мне как своему и тут же ткнул коробочкой в сторону брата:

— Очень кстати. Пётр Алексеевич, вот пусть он вам расскажет, как мы уже почти месяц ждём кварц из столицы. Месяц! Раньше возили за две недели.

— Потому что раньше возили через Белоречье, а теперь напрямик, по новому тракту, — со вздохом отозвался Роман, которого возмущения брата, похоже, успели утомить, возвращаясь за прилавок. И насчет месяца ты преувеличиваешь. Прошло всего двадцать дней с заказа.

— Все равно дольше! А все потому что на новом тракте каждая станция норовит подержать груз у себя. В Белоречье перегрузка одна, на пароме, и та с песней. А тут шесть станций, и на каждой груз отлёживается, как барин после обеда.

— Зато страховка дешевле. На треть.

— Страховка! — Олег воздел коробочку к потолку, как вещественное доказательство. — Ты ещё скажи, накладные красивее. Страховка дешевле, потому что по новому тракту возят то, что не жалко. Кварц по нему возить, это как яйца в мешке.

— Яйца в мешке у тебя выходят, когда ты слишком долго у печи стоишь. — Роман, раздражаясь еще больше, резко раскрыл конторскую книгу и провёл пальцем по столбцу. — Вот, изволь. Прошлый год, Белоречье: три недели, паром стоял по ледоходу. И страховку нам тогда так и не выплатили, заметь.

— Ледоход раз в год. А станции на новом тракте круглый год.

— Напиши жалобу.

— И напишу! — Олег сказал это с такой угрозой, что стало ясно: жалоба пишется в этом доме третью неделю и будет писаться ещё год. Он повернулся ко мне за подкреплением: — Пётр Алексеевич,