Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

И больше в этом тайнике под мостом мне было делать нечего. Машину, к сожалению, забрать с собой было невозможно, так что я ее закрыл, плиты поставил на место, перед уходом провёл ладонью по верхней плите, по холодному, насквозь продуманному металлу, который сто лет ждал под мостом одного-единственного камня, и вышел, затворив за собой кладку.

* * *

Проснулся я затемно и, не дожидаясь завтрака, спустился в мастерскую. За окнами стояла глухая зимняя темень, и лампу над верстаком я зажёг, пожалуй, первым во всём квартале.

Печь с вечера остыла, дыхание висело в воздухе паром, и первым делом я растопил её заново: работа предстояла на весь день, и пальцам в этой работе полагалось быть тёплыми.

Пока разгорались дрова, я поставил на край печи кофейник, разложил по верстаку инструмент и протёр стёкла лампы. Всё это можно было сделать и позже, но мне хотелось, чтобы к началу всё в мастерской стояло на своих местах. День предстоял такой, какие в жизни мастера наперечёт.

Кот ждал меня под холстиной, там, где я оставил его накануне. Я стянул ткань и позволил себе минуту просто постоять.

Он был почти готов. Корпус собран начисто, открытой оставалась одна спинная панель, под последние контуры. Ориалх отливал в свете лампы благородной тёмной зеленью, глубокой у крупных пластин и посветлее на тонких, и поверх этой зелени лежала шерсть.

С шерстью я провозился, может быть, не дольше всего, но это было самым муторным. Отливал её на горне тонкими металлическими пёрышками, по одному, и счёта им не вёл, чтобы не пугаться.

Потом сажал ряд к ряду, от загривка вниз и назад, подгоняя каждое к соседним, и корпус из голой машины понемногу становился гладким зверем. Свет на нём уже не лежал единым бликом, а дробился, тёк и переливался при каждом движении лампы, как на настоящем мехе. Если провести ладонью от головы к хвосту, рука шла гладко, а против шерсти пёрышки приподнимались и отблёскивали светлой изнанкой.

Я прошёлся пальцами по посадке пёрышек от загривка до самого кончика хвоста, проверяя каждое, и перепосадил два у левой лопатки, легших с зазором: на просвет зазор был волосяной, но рука его слышала. На боках и на бёдрах посадка держалась ровно, у горла, где пёрышки шли самые мелкие, я подтянул крепёж в двух местах, скорее для совести, чем по нужде.

Подправил постав ушей, у правого чуть подобрал наклон. Уши я делал поворотными, на скрытом шарнире, и теперь они вставали и складывались послушно, с едва слышным шёлковым ходом. Я погонял оба от крайнего до крайнего положения, послушал ход: ровный, без единой запинки.

Дольше всего я простоял над мордой. Переносица, надбровья, разлёт усов из калёной проволоки, посадка глаз из дымчатого камня: тут счёт шёл на полволоска, и они решали, будет это живой зверь или истукан.

Усы я выровнял по разлёту, один, левый нижний, переставил на полделения вниз. В дымчатом камне глаз при наклоне лампы зажигалась и гасла искра, и от этой искры взгляд кота делался осмысленным. Провёл большим пальцем по темени, где когда-то была вмятина, но теперь под пальцем на нее не было и намека. Морда вышла спокойная и чуть надменная, как я и хотел.

Я отступил на шаг и обошёл верстак кругом. Потом ещё раз, медленнее. Хорош. Чего уж там, за такую ручную работу мне не было бы стыдно ни в одной из моих двух жизней.

После полудня я взялся за главное.

Монокль сел в глаз привычно. Контуры кошачьей подвижности я видел в нём давно и насквозь: вся будущая сеть лежала поверх механики, как разметка на заготовке, от подушечек лап до кончика хвоста, с узлами на каждом суставе.

Первую нить я повёл с передней левой лапы, с самого капризного канала. Изумруд в перстне, который я быстро приспособил под более тонкий контроль маны в инструментах, отозвался ровным теплом, в такт импульсам, и мана пошла с руки такой тонкой, какой я её ещё совсем недавно даже не представлял.

Нить легла в канал волосок к волоску. Я довёл её до узла на запястном суставе, выдержал и замкнул. В глубине корпуса щёлкнуло пружинное сухожилие, под пластинами коротко, в одну дрожь, отозвался трос, и лапа сама собой подобралась на верстаке, мягко, по-кошачьи.

Я перевёл дух и повёл вторую.

Дальше мое дыхание само выстроилось под длинные протяжки: вдох на подводе нити, медленный выдох, пока она идёт по каналу, короткая пауза на узле.

Пахло маслом и тёплым металлом, лампа потрескивала, кофе в кофейнике остыл нетронутым, и за этим потрескиванием я не заметил, как за окнами стемнело снова. Контур за контуром: лапы, одна за другой, плечевой пояс, гибкая цепь вдоль хребта, где узлы шли через каждые два позвонка.

На хвост ушёл целый отдельный час, потому что каналов в хвосте оказалось больше, чем в иной лапе, и каждый требовал своей толщины. Щёлкало очередное сухожилие, дрожал и затихал трос, и я подводил следующую нить. Руки слышали разницу с прежними пробами так ясно, что я временами ловил себя на улыбке.

Обедал я, не отходя от верстака, хлебом с сыром, который Сёма молча оставил на табурете у двери. Заметил я этот хлеб часам к трём, когда он успел подсохнуть.

На передышках, разминая пальцы, я думал о том, что вещь эта выходит едва ли не первой по-настоящему моей за обе жизни, от первого штриха до последнего, своя от ушей до кончика хвоста.

Потому что этого зверя не придумывал никто. Это был подарок дому, который меня приютил. И, чего уж там, немного самому себе.

Последний контур я замкнул к семи вечера. Снял монокль, долго растирал глаз, потом закрыл спинную панель, обтянул крепёж и поставил кота на пол посреди мастерской. Постоял над ним, оттягивая минуту, как оттягивают первый завод собранных часов. Положил ладонь на загривок.

Пусковой импульс.

Кот ожил без рывка. Поднял голову, повёл ушами, сперва одним, потом обоими. Потом сошёл с места и двинулся по мастерской кругом, ставя лапы беззвучно, с той перекатывающейся ленцой, которой я добивался два месяца.

Я катнул ему по полу шпульку. Он проводил её головой, ударил лапой точно в бок, и шпулька