Рассказы 14. Потёмки - Владимир Чернявский

– Я их уже потратила.

– Опа! – обрадовался Брон. – Милая, а ведь мы можем договориться. Вам нужна посылка, а нам – немного развлечься. Мы еще и приплатим вам, скажем, по три сотни.

В этом сквозило нечто пакостное и оттого очень привлекательное. Она сначала побледнела, потом покраснела так, что хоть спичку зажигай.

– Я дам триста пятьдесят.

Рик тоже обещал накинуть. На круг выходила добрая тысяча и посылка – не так уж и плохо для начинающей кокотки.

– Ну почему все хотят меня поиметь? – всхлипнула Адель. – Это так скверно!

– А с профессором, значит, хорошо? – возмутился Рик.

– Я… я думала, что больше не придется. Но деньги кончаются так быстро.

Мамзельки любят строить из себя жертв обстоятельств.

– Сейчас время такое, сложное. Всем тяжело, – успокаивающе вступил Брон. – Вот, выпейте коньячку, полегчает.

Он плеснул в почтовую кружку порцию того яда, что они с Риком необоснованно именуют коньяком. Я закатил глаза, но Адель одним махом выпила эту гадость. Закусила поданной конфетой. Отерла слезу. Полыхнула яростным взглядом:

– Ну что встали, козлы? Вперед!

Потом помянула все электромеханические силы и стала быстро расстегивать платье. Хоть смейся, хоть плачь с этой молодежью. Девица оказалась с перчиком, каждого обложила по полной. Рик поначалу даже заробел, но все же справился с делом.

Кончилось приключение, как всегда, слишком быстро – дольше возились, снимая корсет и задирая юбки. Но барышня, конечно, шикарная: кожа гладкая, белая, ягодицы и груди круглые. Шейка нежная – так и хочется прикусить.

Я вызвался проводить милашку домой, помочь донести посылку. Приятели захихикали. Адель шла кислая и молчаливая. Я пытался ее разговорить. Не знаю, что на меня нашло, но вещал, как воскресный проповедник.

– Ты красивая! Пару лет поработаешь в элитном заведении, накопишь денег на учебу – все устроится. Или пойдешь в услужение к аристократу. А что? Богатые часто берут в дом красоток.

Но Адель только повторяла:

– Чтоб ты вольтанулся!

И что ей не нравится? Полгорода так работает.

Шли недолго. Она жила в квартале небогатых частных коттеджей с заросшими улицами и глухими переулками. Летом здесь мило. Но, как и везде, царит глухая нищета и скука. На прощание я поцеловал девушку в шейку. А потом, не сдержавшись, слегка куснул. Адель вскрикнула от неожиданности, вырвалась и побежала в дом. Я постоял немного, вдыхая сладкий весенний воздух, и тоже пошел домой.

Вдруг мне стало понятно, отчего мамзель такая аппетитная: она использовала парфюм с макадамией. Мамаша тоже любила конфеты и шоколадки с этим запахом. Давно я не возвращался в столь приподнятом настроении! Но улица Риволи оказалась перекопана ремонтниками, и после дождя превратилась в настоящее болото. Пришлось делать большой крюк, и когда я подходил к дому, уже стемнело. И снова пустая улица, фонарь, аптека. На меня дохнуло холодом: сегодня фонарь на столбе едва светился, зато на заборе висели целых три. Да что же это такое!

Ночью, когда я выглянул в окно, собираясь курить, улица тонула в белесой тьме. От холода зубы сводило. Какой-то тип крутился возле уже висевшего фонаря и скрылся в сумерках, заметив, что я смотрю на него. В городе царит странная эпидемия: люди боятся новых фонарей и тянутся к ним, каждому хочется подойти, потрогать страшную памятку, постоять рядом, невзирая на риск.

Мелькнула мысль: «Может, Он приманивает на фонари других монстров, тех же асквильских палачей? Творит себе армию для грядущей эпической битвы?»

Мелькнула и пропала.

7

Я проснулся от собственного кашля. Легкие ни к черту – наверно, нужно бросать курить, в нашем городе и так скверный воздух. Заснуть больше не смог. Лежал, думал, вспоминал.

После гибели отца, горного инженера, нам осталась хорошая квартира. Несмотря на трудности, мы справлялись – очень не хотелось терять жилье. Но когда мамашу свалил апоплексический удар, старую квартиру пришлось продать и купить комнату в доходном доме. Разница пошла на оплату лечения и похороны. Сказать по правде, я привык к новому углу: много ли надо холостяку? Одно хорошо – здесь совершенно не заводятся паразиты, ни мыши, ни клопы. Может, все дело в телетайпе?

Последние дни покойница стала беспокойной. Стонала во сне, часто требовала судно, просила посидеть с ней рядом или перевернуть с боку на бок. Бывало, проснешься и больше не уснуть. Тогда я тоже часто сидел возле окна и курил. Хотя с третьего этажа много не увидишь, обзор заслоняет такой же высокий дом через улицу, на первом этаже которого расположилась аптека. Смотреть в чужие окна – занятие не столько скверное, сколько неблагодарное: ночью они темны. Хорошо тем, кто живет напротив веселого заведения. А у меня что перед глазами? Все та же аптека, грязный забор, фонарь, выхватывающий из темноты кусок безрадостной реальности. Одно и то же ночь за ночью, ты будто заключенный в камере. Дом, работа, дом, магазин. Жизнь проходит, а ты ничего не видел, нигде не бывал. Тоска такая, что недолго свихнуться.

Я уселся в мамашино кресло-качалку. Она любила сидеть в нем с вязанием или книгой, пока я выстукивал новости на телетайпе. Бедная женщина обладала немалой дородностью, и, чтобы дотащить ее до ванной, требовалось звать дворника. Но она не жаловалась. Только просила старуху с фонарем забрать ее. Разве не странно, что смерть спешит к тем, кто не хочет умирать, и оставляет тех, кто в ней нуждается?

Недолгое тепло закончилось затяжным ливнем. Хорошо, что я сегодня дома. Плохо то, что мне некуда пойти. Да и заняться особо нечем. С утра сыграл в шахматы по переписке, передавая ходы по телетайпу. Но на самом интересном месте мой соперник прервал партию. Лента опротивела уже к обеду. В третьем часу на улице такая темень, словно уже ночь. Говорят, дождь успокаивает. Меня он угнетает. Я в очередной раз попил чаю, потом решил покурить. Накинул пиджак на плечи и толкнул окно наружу. И тут в блеске молнии увидел лицо, отразившееся в оконном стекле. От страха я закричал и резко захлопнул фрамугу. Потом пытался вспомнить то, что видел: шляпа и поднятый воротник скрывали лицо, дождь стекал по широким полям – или все-таки по стеклу? Фонарщик смотрел куда вниз. Но когда он начал поднимать голову, в его лице мне почудилось что-то настолько знакомое, что я испугался. Каждый раз, когда его вижу, он подозрительно походит на меня самого.

Потом я, конечно, подходил к окну, вооружившись дубинкой. Естественно, там никого не оказалось. Я осторожно выглянул: вдруг Он