Цвет из иных времен - Майкл Ши

шевелился! Его перекошенная угольная маска, некогда бывшая лицом, и треснутая челюсть двигались; черные, обезвоженные губы растягивались в оскал, дабы вытянуть слова из полого горла. Он двинулся, напрягся в попытке встать, но пальцы надламывались при малейшем давлении, а от глаз не осталось ничего, кроме комков слепой, слизистой ткани в сухих, сморщенных, как изюмины, глазницах. Какое кощунство! Чтобы такое – и двигалось, сохранило чувства и сознание!

Я заявляю: описание моего следующего поступка доступно к прочтению всякому, и я верю, что никто, в ком еще жива душа, не осудит меня. Я вытащил револьвер и тут же освободил от боли мистера Грегориуса – бедного, невезучего человека, случайно забредшего в непредвиденный ад. Как могли помочь ему конвульсии и невнятные мольбы пред лицом безжалостных, прожорливых челюстей непостижимого? Две пули – в грудь и висок, и рука моя была тверда! – затушили последние, слабо трепещущие всполохи осознания безымянного случившегося насилия.

Услышав встревоженный крик Эрнста, я, пошатываясь, слез с проклятой яхты. В обращенных ко мне глазах застыл испуганный вопрос, и я ответил усеченным голосом:

– Он был жив!

Известие это невероятно поразило моего друга, но он быстро обуздал себя, завел нас на нашу яхту и поспешно вывел ее в открытые воды, в то время как я долго и сгорбленно сидел в смятении, ощущая, как тело сковывает оцепенение, и понимая, что двумя пулями навсегда истребил последние в мире остатки рассудка и покоя.

6

Мы вышли на середину озера и заглушили двигатели. Молча выпили бурбона. Сгустились сумерки, и, несмотря на то, что долго старались в тишине, все никак не могли принять увиденного – не допускали, что случившееся и вправду произошло, не могли двинуться дальше. В итоге Эрнст сказал:

– Бесполезно сопротивляться и отрицать! То было реальностью!

– Да, – сказал я. – И надо было проверить нижние каюты – вдруг остальные находились там. Но я бы не смог – ни тогда, ни сейчас.

– Не смог бы и я. Определенно. Но с носа свисала веревка – на ней в воде болталась поломанная ветка. Значит, они успели пришвартоваться. И уже тогда… враг нанес удар. Думаю, мистер Грегориус был в каюте, когда это случилось, ведь все стекла там выбило, будто нечто пыталось проникнуть внутрь. Оно проникло. И начало их поедать. Но, похоже, вытащить мистера Грегориуса не получилось. Остальная троица находилась на кормовой палубе – сбить с ног и стащить их с лодки оказалось проще. Не исключено, что враг так и сделал, намереваясь позже вернуться за четвертой, прочно засевшей добычей, однако Грегориусу удалось запустить двигатели и рвануть прочь.

Я согласно кивал, пусть даже не верил в бредовые образы, которое рисовало воображение в ответ на нашу версию произошедшего.

– Разумное умозаключение или абсолютное безумие? Черт его знает, Эрнст! Любая мысль кажется безумной, но как иначе нам все осмыслить? Существо, питающееся ужасом! Вот что оно такое! Я уверен. Оно не дает жертвам умереть даже после чудовищного истощения, увечащего изнутри, и поддерживает их жизнь, чтобы трапеза не кончалась! Наслаждается страданиями в той же мере, сколь и телами! Оно все понимает, выбирает, наслаждается…

– А аура, – сказал Эрнст. – Аура и цвет – его части. Они порождают душевную боль, не касаясь тела.

Мы выпили еще виски. Заключение прояснило панику, и в душе возродились воля и решимость. Гнев, подогретый алкоголем, воспылал – я с благодарностью ощутил, как его жар в глубине сердца вытесняет холодный страх. Вскоре мы составили план действий.

Поиски роковой стоянки «Бесстрашной» мы отложили до рассвета. Затем решили дождаться курьера, который должен был прибыть после наступления темноты, но прежде решили еще раз переговорить с рейнджерами, особенно с Арнольдом, пока их не увезли. Ибо у нас не осталось сомнений: он пережил прямой контакт с тем, что создало недавнюю трагедию, и нам был крайне необходим хоть малейший намек на природу и суть виновника.

Вряд ли кого удивит, если я скажу, что между тем, что пережил Арнольд, и через что прошла компания Грегориусов, существовало несоответствие – и несоответствие это приводило к очень скверным заключениям, которые занимали все наши мысли, пока мы направлялись к пирсу рейнджеров. Предыдущей ночью враг кормился скромно и сбежал при приближении двух человек. Сегодня он слопал четыре порции, тем самым демонстрируя чрезвычайное, непомерное обжорство.

Мы не надеялись разглядеть домик рейнджеров – прошлой ночью света в нем было мало. Но на деле уже издали с пирса нам сигналил настоящий костер. Клочок ярко-оранжевого пламени пылал у подножия пирса, и мы забеспокоились, не случайное ли это возгорание. Но пойдя ближе, услышали неистовый рев мотора, за которым последовал сумбурный хруст ломающейся растительности. Мгновением позже меж деревьев на дворовой насыпи зажглась пара фар под сумасшедшим углом. Мы помчались к пирсу и поспешили на берег.

Походило все на странное – даже чертовски комичное – стечение неурядиц, поскольку на бегу мы услышали, как во двор въехала и резко затормозила еще одна машина. Скрипнула и захлопнулась дверь. А потом мы добрались до огня.

То, что мы на первых порах приняли за выпирающие концы бревен, сложенных в кострище, оказалось совсем не бревнами. Слишком уж узнаваема у них была форма. Это были две руки и две ноги. Воздух пропитался запахом бензина. Мы, пошатываясь, подошли поближе и уставились на черный, покрытый струпьями корпус в сердцевине пожара. Зазвучал клаксон – оглушительный гудок нарушил тишину озера. Но мы не могли отвести глаз от потрескивающего, фыркающего куска в центре огня.

– Джеральд! Глянь – руки!

Слабое движение глаз, последовавшее за резким шепотом друга, принесло новое, еще более ужасное осознание. На предплечьях осталось по паре дюймов не обгоревших рукавов и манжет, однако выступающие из них запястья и кисти почернели, расщепились и скрючились – и любой, кто не видел того, что наблюдали мы всего несколько часов назад, списал бы все на сильный ожог.

– Хармс, – сказал я. – Сделал то же, что и я. Надо убираться отсюда, Эрнст, привести помощь. Власти… Оружие.

– Уедем с курьером.

Гудок повторился. Пожар не грозил перекинуться на лес, так что мы оставили его и бросились вокруг дома во двор. Курьер – как заявляла надпись на парковом пикапе в центре двора – стоял на краю двора, направляя луч фонарика на машину Хармса. Та завалилась на бок среди поломанных молодых деревьев ниже по насыпи. Рейнджер сидел в кабине, растерянно хлопал одной рукой по дверце в поисках ручки, а другой давил на клаксон, разъяренный промедлением курьера. Выглядел