Тэнгу - Мария Вой
– Мне нужно знать, где он живет, – решительно перебил Аяшике и, спохватившись, быстро поклонился. – Мама-сан, если вы мне скажете, о, это будет неоценимой наградой за мой скромный многолетний вклад в ваше заведение.
Она почувствовала в его «любезности» нажим и выдала банщика. Странно, как Аяшике сразу не пришло в голову: банщик явно что-то знал о «гостях»… А может, прав Тайро: Аяшике стареет. Лет пять назад он сразу кинулся бы на поиски Сансукэ и не выставлял себя болваном перед привратниками…
Аяшике разыскал слуг и приказал им немедля бежать с ним к морю – искать лачугу банщика. Проходя мимо здания мати-бугё, он замер, словно на шею набросили невидимую удавку. К позорному столбу была привязана маленькая шлюха, которую он поймал накануне. Он уже и забыл, что с его собственной подачи Тайро разрешил ставить такие столбы, чтобы заявить об отсутствии пощады к преступникам. Видимо, за ночь ее уже успели допросить: обнаженные ягодицы усиливали пурпурные синяки. Округлые щечки, которые ему так хотелось вчера потрогать, покрывала грязь, волосы свалялись, словно девушку волокли по земле. Он отвернулся, но недостаточно быстро, и успел заметить, как из окровавленного рта шпионки вылетело хриплое проклятие.
Юки – вспыхнуло, отозвавшись странной тоской, ее имя. Аяшике ускорил шаг, так что слуги теперь едва поспевали за хозяином. Хотя до темноты было еще далеко, он чувствовал, как ночной ужас с его муравьями и видениями смыкается на горле. И не было времени отогнать морок.
«Это не мое тело!» – забилось в голове так явно, словно кто-то говорил прямо в ухо.
То, что Аяшике звал «Демоном», жило в нем уже десять лет. Бывали дни, когда навязчивого голоса не было слышно, но стоило Аяшике потерять бдительность, испугаться или перепить, как Демон, ликуя, вонзал в него свои когти. Верным предвестником было гадкое ощущение, что под кожу запустили муравьев. Если саке, бане или Игураси не удавалось их «прогнать», то появлялась удушающая тяжесть в груди, затем животный ужас без причины, а после приходил и Демон.
Аяшике не помнил, как вышло, что в нем поселилась эта дрянь. Кажется, он носил ее еще до переезда в Оцу, но думать о той, прошлой жизни было верным способом разбудить Демона – замкнутый круг. Он исходил всех лекарей и колдунов Оцу и окрестностей, уверенный, что какой-то недоброжелатель – а таких он нажил немало – навел на него порчу. Свой недуг Аяшике описывал так: существо, которое никак не может покинуть его тело и портит жизнь нытьем, нагоняет тревогу и душит. Три десятка обрядов, изнурительные посты, молитвы Гаркану и всем богам, все мыслимые зелья и лекарства себя не окупили – саке по-прежнему справлялось лучше, но тоже не безупречно. Работа мати-бугё не была простой, и какое-то время Аяшике думал, что все беды от нее. Но когда он лежал почти всю зиму дома, сраженный хворью, Демон терзал его с особым удовольствием.
Аяшике чувствовал себя роженицей, которая никак не может разрешиться от бремени. Когда-то он пытался расспросить Демона, узнать, что сделать, чтобы тот убрался ко всем ёкаям. Но Демон, укоряя, твердил лишь одно: «Это не мое тело!» Вот и теперь: взгляд Юки напомнил Демону, что пора воззвать к совести. Впрочем, последней у Аяшике уже давно не было: когда нужно было выбирать между добродетелью и спокойствием, он не раздумывал ни мгновения.
А все потому, что Аяшике простодушно любил жизнь. То, что помогало поддерживать ее в достатке и удобстве, он рассматривал как великое благо, а все, что мешало, – как высшее зло. И совесть, и Демон были, безусловно, таким злом.
Сладкий И вдруг остановился как вкопанный, и Аяшике, погруженный в свои мысли, влетел в его спину.
– Ты ходить умеешь, блевота ты тупоголовая? – заорал Аяшике и пнул слугу в голень. – Чего встал?
– Мы пришли, Аяшике-сан, – Сладкий И отозвался невозмутимо: к оскорблениям хозяина он уже давно привык. Оми махнул рукой в сторону одинокого домика, умостившегося под скалой. Кажется, в округе не было ни души.
Чесотка прекратилась, Демон затих, Аяшике быстро зашагал к домику. Запах дыма проступил сквозь запах морской соли – не осталось сомнений, что дома Сансукэ, потому что семьи у старика нет. Сейчас все станет известно про этого буракади, а потом будет ясно, что делать…
Не тратя усилий на вежливость, Аяшике отодвинул входные сёдзи и сразу увидел перед собой банщика. Аяшике открыл было рот, чтобы объясниться, и вдруг до него дошло, что сидит банщик скрючившись, лицо его перекошено ужасом и страданием, а поднятые в мольбе руки дрожат. Аяшике быстро обвел взглядом дом. Сансукэ был один. Никакого оружия при нем не было, никакой крови на кимоно, и все же…
– Что с тобой? – настороженно спросил Аяшике.
– Простите меня, Аяшике-сан! – взвыл Сансукэ. – Простите!
За спиной раздался крик, затем звуки возни, еще один крик, топот ног. Аяшике обернулся и попятился, в тупом ужасе наблюдая, как Оми оседает на землю. Одетый в черное воин – шиноби? – рывком вытянул из его живота танто, и Оми рухнул, сжимая в руках собственные внутренности. Сладкий И успел отскочить и выхватить нож, но за его спиной уже выросли две, нет, три новые тени. Взвизгнул рассеченный воздух. Голова Сладкого И покатилась по земле. Его спокойные глаза послали хозяину последний взгляд, не успев расшириться от ужаса перед смертью.
Эти двое были с Аяшике последние шесть лет. Раньше его окружало больше слуг, но других он распустил, не поскупившись на плату за молчание. Оми и Сладкий И долго доказывали свою преданность. Они любили жизнь. Знали, что он любит ее так же сильно, и потому честно работали, не задавая вопросов. И вот куда эта верность их привела…
«Игураси!»
Мучительно долгие мгновения понадобились ему, чтобы рассмотреть, как скрывается в чаще леса соломенная шляпа Игураси. Один из шиноби, самый худой и быстрый, бросился следом. «Беги, беги, беги!» – выл Аяшике про себя. Самому ему бежать было некуда: трое чужаков с клинками, обагренными кровью его слуг, преградили путь.
– Что вам нужно? – сдавленное горло выпустило слова с огромным трудом. Убийцы молчали, и Аяшике снова прохрипел: – Вы хоть знаете, кто я такой? Вы ответите мне и Тайро-сан за моих слуг, собачьи отродья!
– Нам нужен ты, – ответил один. Его глаза – единственное, что не скрывала черная ткань, – смеялись. Другой чужак, верзила, снял с пояса веревку.
