Тэнгу - Мария Вой
Конечно, не все, что Аяшике вспоминал, отзывалось в нем радостью. Он сумел здорово всех перепугать, когда после очередного погружения в прошлое четыре дня ходил чернее тучи. Его мрачное настроение и молчаливость лишили Хицу и Игураси покоя, но Аяшике все же раскололся: он увидел, что у Манехиро был сын, умерший от мора, жена, совершившая сэппуку, и дочь, погибшая в Синем Замке в тот же день, что и сёгун с его семьей. Ни с кем из них он не был близок, но осознание, что в этом мире у него были близкие, а теперь они давно мертвы, свалилось на него неподъемным грузом. Хицу отвел Аяшике в сторону от Шогу, и они долго о чем-то говорили. Никто, даже Игураси, не решился их подслушать.
Биру с недовольством признавал, что при виде бывшего Вепря и непризнанного Дракона в нем поднимается горячая ревность, и такая же, кажется, кипит в Игураси. Но он и не пытался обсудить с ней свою боль. Игураси, столь же униженная, просто высмеяла бы его – как и любой в здравом уме. Что он о себе возомнил? Что никчемный буракади – любимец великого человека, собравшегося изменить мир?..
Но Биру быстро забывал о тоске – никогда еще в кругу Шогу он не слышал столько шуток и смеха. Во время одной из стоянок болтали о том, каким образом кицунэ «отблагодарила» Аяшике.
– О, кстати! Буракади! – закричал Аяшике, расплескав воду из чашки – чая у них не осталось. – Знаешь, о чем я думал, когда сидел у камня и злился, как бешеный тануки?
– Ну-ка?
Хицу, Соба, Ринго, Танэтомо и Маття, сидевшие неподалеку, навострили уши. Аяшике замялся:
– Боюсь, не при женщинах… Я собирался произнести бранные слова…
– Мужчины! О, если бы вы так смущались рубить головы и вспарывать животы! – рассмеялась Маття. Аяшике на миг застыл, уставившись на нее, словно она ему кого-то напомнила, но тут же собрался:
– Если что, я предупредил! – Он снова повернулся к Биру: – Тогда, около камня, я бесился, что в нашем языке нет ругательств, способных передать мою злость. Но я слышал, как ругаешься ты на своем языке. Научи!
Биру опешил. Если Шогу и замечали за ним привычку бубнить под нос, то оставались равнодушны. Биру, ругаясь, воображал, что так родная земля посылает ему толику удачи, но, если рассказать значение слов, вдруг их сила иссякнет? Вдобавок он не хотел оскорбить Шогу, ведь ничего грубее «дерьма» от гирадийцев не слышал. «Зачем бояться людей, которых пугают слова?» – ухмылялся Честмир, а позже сам выяснил, что учтивость не останавливает занесенного меча.
Любопытные взгляды Хицу и Собы позволяли нарушить закон учтивости.
– Ну… есть, например, «курва». Это значит «дзёро», но используем мы его, как вы – «дерьмо», когда злимся.
– Курова… курува, – неуклюже повторяли Шогу, и Биру не сдержал улыбки: его все еще забавляло стремление гирадийцев вставлять гласные где только можно.
– Почему «дзёро» у вас то же, что и «дерьмо»? – спросил Хицу. – Разве это так плохо?
– Вообще – да, у нас это плохо. Но почему мы именно так ругаемся, я сам не понимаю…
– Курова! Мне нравится! – заявил Аяшике. – Что еще?
– О боже! – взвыл Биру, борясь и со стыдом, и с желанием перечислить все известные грязные ругательства. – Есть еще «хуй» – это мужской, кхм…
– Мужчина-дзёро? – спросил Соба.
«Господь всемогущий, прости меня, грешного, и этих людей…»
– Нет. Это, ну… меч мужчины.
– А-а-а, член, – без всякого стеснения помог Хицу.
– Да. И «пизда» – женские, ну… ножны.
– Влагалище, – подсказала Маття.
Лицо Биру горело, будто он подставил его к костру.
– Значит, так вы называете эти органы? – уточнил Аяшике.
– Нет! У них есть нормальные названия. Но это – очень грубые ругательства, которые нельзя произносить в присутствии уважаемых особ, женщин и детей.
– Но почему ты произносишь именно это, когда злишься? Это что-то плохое? Как «дзёро»?
И как это объяснить? Биру вдруг осознал, что уже и сам не понимает, почему части тела оказались в его стране вне морали. В Гираде подобную телесную стыдливость проявляли редко, к этому он привыкал не один год и, кажется, не привык. Он отворачивался, видя полуголых женщин, работавших на полях. Он по-прежнему не верил, что в этой стране связи между людьми одного пола не порицаются, если не выставлены на всеобщее обозрение. Но сейчас гирадийская часть его души недоумевала вместе с остальными. Действительно, почему? Разве затем Господь создал мужские и женские органы, чтобы люди их стыдились?
– Курова, бизуда и хуй. Хуй мне нравится больше всего, – смаковал тем временем Аяшике. – Да, в этом есть какая-то сила! Хуй!
– Прекрати, пожалуйста, – попросил Биру, но остановить Аяшике было уже невозможно, а остальные повторяли за ним.
– О да, у буракади есть ярость! Кур-р-рва, кур-р-рва!
– Вот как бледным удалось завоевать полмира! – хохотал Соба. – У них есть «хуй»! А что еще есть?
Остаток вечера Биру учил их ругательствам. Но когда он ложился спать, веселье уступило место тревоге: он растрепал о своей магии, и непонятно, сработает ли она в следующий раз.
Вскоре Шогу вошли в деревушку, чтобы пополнить запасы. Решено было не устраивать долгую стоянку: отряд еще не миновал Земли Раздора, а повторения «Плящущего журавля» не хотелось никому.
– Я слышал разговоры местных. На границах неспокойно, – прошептал Танэтомо.
– Не говори никому, – попросил Биру. – Хицу и так не собирался здесь задерживаться. А Маття ищет повод вернуться в Одэ…
– Ах ты, вонючая тварь!
Из дома напротив мужчина выволок хныкающую растрепанную девочку лет двенадцати. Он выбросил ее на улицу и замахнулся тяжелым каменным пестиком.
– Только и можешь, что жрать и гадить! А теперь еще и глазки строишь, в твоем-то возрасте! Потаскуха малолетняя!
Судя по голосу, мужику недоставало нескольких зубов, а еще он был пьян. Но никто из прохожих не спешил вмешаться, словно побои и крики были частью здешнего порядка. Лицо и руки мужика были покрыты шрамами – асигару, вернувшийся с войны телом, но не душой.
– Не вмешивайтесь.
Оказалось, не только Биру готовился защитить девчонку: Танэтомо и Хока собирались броситься к ней, но Хицу преградил им путь.
– Мы ничем не поможем этим людям, только разозлим их еще больше.
– Раньше помогали! – возразила Хока.
Странно: обычно она была молчалива, покорно исполняла приказы и не спорила с Хицу.
– Эта земля отравлена войной и ее ужасами. Мы накажем его, а завтра то же самое сделает его сосед.
– Значит, будем просто стоять и смотреть.
Тем временем пьяница опустил пестик и, шатаясь, вернулся в дом.
