Теория волшебных грёз - Ава Райд
Он не знал, запрещён ли ему после отстранения от занятий вход в библиотеку или другие здания университета, но охранник ничего не сказал. Молчал и библиотекарь, когда он прошёл мимо стойки выдачи и зашёл в тесный дребезжащий лифт.
Престон нашёл самый укромный полуосвещённый угол и сполз на пол. С собой у него были лишь клочки бумаги и почти высохшая ручка, но ему больше ничего и не было нужно. Обращаясь к эйдейтической памяти, он принялся писать:
«Нейриада» – автор Аньюрин Сказитель, ок. 101 до Н. (?) Старый Король Нейрин сражается с Врагом («серебром одевались»), говорящим на языке Анку (аргантийцы). Его Дочь (безымянная) совращена Врагом и предаёт Короля, из-за чего его город уходит под воду.
Les Contes de Fées d'Argant – схожая история, но дочь названа по имени и показана более сочувственно. Прегрешения короля названы причиной падения города Ис – Кер-Ис – Каэр-Исель —
Королю сделали руку из серебра
Из серебра
Из серебра
Престон едва понимал, что выводит одни и те же слова снова и снова, пока не протёр глаза, пытаясь стряхнуть усталый туман. Тогда он вспомнил строку из совсем другого произведения – «Каменного сада» Лоренса Ардора.
СЕРЕБРЯНЫЙ тот свет Был рыцарю ответ. Ему дорожку стелит, Ей – слёзы у постели.
Простое совпадение, не более. Что это значило? Что доказывало? Престон сложил лист бумаги и сунул в карман. Он упускал что-то очень важное. Просто не мог понять, что именно.
21
На ложе из цветов и лоз Она дремала в сонме грёз. Ворвался рыцарь, путь рубя, И на колени встал, скорбя. И ЕРЕТИК, и верный раб, И НЕНАВИДЯ, и любя.
«Каменный сад», Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский, 82 год от Н.
Один день незаметно перетекал в другой, и не было никаких обычных примет, отмечающих ход времени. Солнце, вероятно, вставало, а потом садилось, поглощённое усеянной звёздами ночью, но Эффи не замечала этого. Она не открывала штор в спальне. Выходила только попить, когда в горле пересыхало настолько, что глотать становилось почти невозможно, и поесть, хотя желудок редко урчал от голода. Она проделывала эти действия машинально. Её разум был всецело поглощён словами Антонии Ардор.
«2-й день осени, 81 год от Н.
Он жив. Он жив, но лишь формально. Телесные функции ещё работают, но душа покинула тело. Даже врач твердит то же самое. Он уговаривает меня сделать всё возможное, чтобы вернуть дух отца в его физическую оболочку, пробудить его эмоциями, заразить чувством.
Разве всех моих усилий недостаточно? Разве не я билась над этой задачей со дня смерти матери? Мисс Мод приносит ему сладкое молоко и мягкий хлеб для подкрепления сил, доктор – лекарства, чтоб облегчить боль, но лишь я одна пестую его душу. Лишь я пробуждаю его страсти. Лишь я удовлетворяю его базовые потребности.
Болезнь пока не коснулась меня, но я чувствую, что живу взаймы. Я прихожу к отцу ночью, и, даже слепой – лихорадка лишила его зрения, – он, кажется, знает и жаждет каждого изгиба моего тела. Святая Бритомарта, я ещё не настолько погружена в отчаянье, чтобы не молить тебя. Прошу, освободи меня, освободи… Сколько ещё мне терпеть это посмертное существование?
13-й день осени, 81 год от Н.
Нечто начало оживлять душу моего отца. Я не могу сказать точно, что именно. Но когда он позвал меня сегодня утром к себе, то велел принести перо и пергамент. Он сказал, что желает, чтобы я записала его слова.
«Поэма, – промолвил он. – Она у меня в голове. Это будет величайшее творение всей моей жизни. Мне нужно лишь, чтобы ты записала её, Антония. Молчи и не двигайся; двигай только пером по странице».
Я подумала – но не сказала – что за это время я немало натренировалась молчать. Затем он начал говорить, хрипло и с надрывом, а я слушала и повиновалась, как всегда.
15-й день осени, 81 год от Н.
Эта поэма стала навязчивой идеей моего отца. Он желает, чтобы я записывала её круглосуточно. По правде говоря, зачастую мне трудно перевести его хриплый бред в строки с должной рифмой и размером, поэтому я вынуждена вносить собственные поправки, дабы поэма оставалась внятной.
Во мне тоже начала подниматься некая страсть, хотя чувство это запутанное и сложное, порою извращённое. Я помогаю создавать нечто, что, как я горячо верю, станет великим произведением искусства, которое будет звучать в вечности долго после того, как моя жизнь подойдёт к концу.
Но порой эта страсть изменяется и становится сродни ярости. Чаще всего это случается, когда я думаю о матушке в гробнице. Я понимаю, что зла на неё. Эта злоба неразумна, и всё же…
Я не могу простить тебя, матушка, за то, что оставила меня в этом каменном саду с его жестоким творцом. Ибо разве я звала его? Разве я просила, чтобы меня вылепили из твоей глины его резцом?»
Эффи отложила книгу. Смеркалось. Время безнадёжной тяжести. Сумерки – смерть дневных трудов и чаяний. Теперь Эффи могла тихо и без раскаяния погрузиться в свои сны.
– Эффи?
Знакомый голос вывел её из дремоты. Она подняла голову, чувствуя, как ноет шея, и откинула одеяло. В дверях стоял Престон.
Горло так пересохло, что говорить было почти невозможно. Она сглотнула раз, другой и хрипло произнесла:
– Что ты здесь делаешь?
– Сегодня у вас встреча, – нахмурившись, сказал он. Он взглянул на часы, на лице мелькнуло непонятное раздражение, затем он снова поднял взгляд. – Разве нет?
Ошеломлённая, она приподнялась на локтях. Слабые лучи света просачивались сквозь портьеры, окрашивая комнату в бледный бело-золотой цвет, похожий на слой пыли. Она моргнула, отгоняя сон, и спросила:
– Эм… Какая встреча?
– С Тинмью. Обсудить твою курсовую.
Эффи охватил ужас. Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы пробить корку её оцепенения. Это был лишь слабый укол боли, не больше. Её надёжно укрывала усталость.
– Я не хочу идти, – равнодушно ответила она. – Смысла нет.
Престон подошёл к ней медленно, как к раненому зверю. Он на мгновение заколебался, затем присел на край кровати. Она уставилась на него: что-то с ним было не так. Очки, – вяло осознала она спустя мгновение. После бала он перестал их носить.
Но и тревога, и любопытство, которые ей полагалось бы чувствовать по этому поводу, просто унесло, как сухие листья с лозы.
